Вот, вот, вот! Это она, наша бедная русская бабья плоть, а не то что
эти, какие-то куклы из аглицкой клеенки. Чисты, но холодны.
- О, как холодны! Ведь она вот стоит за детей, но она и их, заметьте,
не любит.
- Да что вы?
- Я вас уверяю, она вообще о детях заботится, но никогда ими не
восхищается и даже их не целует.
- Что не целует - это прекрасно.
- Положим, конечно, это, говорят, нездорово, но она это не любит!
- Неужели?.. Ведь это всем женщинам врожденно нежить детей.
- Нежить, нет! Она допускает только заботливость, а любить, по ее
рассуждению, должно только того, кто сам имеет любовь к людям. А дети к
тому неспособны.
- Да разве известно, что из маленького выйдет?
- Так и она говорит: "Я не люблю _неизвестных_ величин, я люблю то, что
мне известно и понятно".
- Какое резонерство!
- Я и говорю: это отдает не сердцем, а математикой. Она даже не верит,
что другие любят детей... "Иначе, - говорит, - не было бы таких негодяев,
через которых русское имя в посмеянье у умных людей". Нашу славу и
могущество они ведь не высоко ставят. И вообразите, они утверждают это на
Майкове:
Величие народа в том,
Что носит в сердце он своем.
Хозяйка и гостья обе переглянулись и сразу же обе задумались, и лица их
приняли не женское, официальное выражение. У гостьи и это прошло прежде, и
она заметила:
- В то время как мы, русские женщины, подписываем адрес madame Adan, не
худо бы, чтобы мы протестовали против учреждений, где не внушают уважения
к русским началам.
Хозяйка стала нервно сучить в руках бумажку и, сдвинув брови,
прошептала в раздумье:
- Кто же это, однако, начнет?
- Не все ли равно, кто?
- Но, однако... Бывало, брат мой Лука... Он независим, и никогда не был
либерал, и ему нечего за себя бояться... Он, бывало, заговорит о чем
угодно, но теперь он ни за что-с! Он самым серьезным образом отвернулся от
нас и благоволит к Лидии, и это ужасно, потому что у него все состояние
благоприобретенное, и он может отдать его кому хочет.
- Неужто все это может достаться Лидии Павловне?
- Всего легче! Брат Лука к моим сыновьям не благоволит, а брата
Захарика считает мотом и "провальною ямой". Он содержит его семейство, но
ему он ничего не оставит.
Гостья встала и отошла к открытому пианино и через минуту спросила:
- А где теперь супруга и дочери Захара Семеныча?
- Его жена... не знаю в точности... она в Италии или во Франции.
- Ее держало что-то в Вене.
- Ах, это уж давно прошло! Таких держав у нее не перечесть до вечера.
Но с ней теперь ведь только три дочери, ведь Нина, младшая, уж год как
вышла замуж за графа Z. Богат ужасно.
- И ужасно стар?
- Конечно, ему за семьдесят, а говорят, и больше, а ей лет двадцать.
Много ведь их, четыре девки. А граф, старик, женился назло своим родным.
Надеется еще иметь детей. Мы ездили просить ему благословение.
- Пусть бог поможет!
- Да. На свадьбе брат Захар сказал ему: "Пью за ваше здоровье бокал, а
когда моя дочь подарит вам рога, я тогда за ее здоровье целую бутылку
выпью".
В ответ на это гостья оборотилась от пианино лицом к хозяйке, и лицо ее
уже не дышало милою кротостью лани, а имело выражение брыкливой козы, и
она, по-видимому не кстати, но, в сущности, очень сообразительно, сказала:
- Очевидно, что дело начать надо вам.
- Но Лидия мне родная.
- Потому-то это и нужно: э
эти, какие-то куклы из аглицкой клеенки. Чисты, но холодны.
- О, как холодны! Ведь она вот стоит за детей, но она и их, заметьте,
не любит.
- Да что вы?
- Я вас уверяю, она вообще о детях заботится, но никогда ими не
восхищается и даже их не целует.
- Что не целует - это прекрасно.
- Положим, конечно, это, говорят, нездорово, но она это не любит!
- Неужели?.. Ведь это всем женщинам врожденно нежить детей.
- Нежить, нет! Она допускает только заботливость, а любить, по ее
рассуждению, должно только того, кто сам имеет любовь к людям. А дети к
тому неспособны.
- Да разве известно, что из маленького выйдет?
- Так и она говорит: "Я не люблю _неизвестных_ величин, я люблю то, что
мне известно и понятно".
- Какое резонерство!
- Я и говорю: это отдает не сердцем, а математикой. Она даже не верит,
что другие любят детей... "Иначе, - говорит, - не было бы таких негодяев,
через которых русское имя в посмеянье у умных людей". Нашу славу и
могущество они ведь не высоко ставят. И вообразите, они утверждают это на
Майкове:
Величие народа в том,
Что носит в сердце он своем.
Хозяйка и гостья обе переглянулись и сразу же обе задумались, и лица их
приняли не женское, официальное выражение. У гостьи и это прошло прежде, и
она заметила:
- В то время как мы, русские женщины, подписываем адрес madame Adan, не
худо бы, чтобы мы протестовали против учреждений, где не внушают уважения
к русским началам.
Хозяйка стала нервно сучить в руках бумажку и, сдвинув брови,
прошептала в раздумье:
- Кто же это, однако, начнет?
- Не все ли равно, кто?
- Но, однако... Бывало, брат мой Лука... Он независим, и никогда не был
либерал, и ему нечего за себя бояться... Он, бывало, заговорит о чем
угодно, но теперь он ни за что-с! Он самым серьезным образом отвернулся от
нас и благоволит к Лидии, и это ужасно, потому что у него все состояние
благоприобретенное, и он может отдать его кому хочет.
- Неужто все это может достаться Лидии Павловне?
- Всего легче! Брат Лука к моим сыновьям не благоволит, а брата
Захарика считает мотом и "провальною ямой". Он содержит его семейство, но
ему он ничего не оставит.
Гостья встала и отошла к открытому пианино и через минуту спросила:
- А где теперь супруга и дочери Захара Семеныча?
- Его жена... не знаю в точности... она в Италии или во Франции.
- Ее держало что-то в Вене.
- Ах, это уж давно прошло! Таких держав у нее не перечесть до вечера.
Но с ней теперь ведь только три дочери, ведь Нина, младшая, уж год как
вышла замуж за графа Z. Богат ужасно.
- И ужасно стар?
- Конечно, ему за семьдесят, а говорят, и больше, а ей лет двадцать.
Много ведь их, четыре девки. А граф, старик, женился назло своим родным.
Надеется еще иметь детей. Мы ездили просить ему благословение.
- Пусть бог поможет!
- Да. На свадьбе брат Захар сказал ему: "Пью за ваше здоровье бокал, а
когда моя дочь подарит вам рога, я тогда за ее здоровье целую бутылку
выпью".
В ответ на это гостья оборотилась от пианино лицом к хозяйке, и лицо ее
уже не дышало милою кротостью лани, а имело выражение брыкливой козы, и
она, по-видимому не кстати, но, в сущности, очень сообразительно, сказала:
- Очевидно, что дело начать надо вам.
- Но Лидия мне родная.
- Потому-то это и нужно: э