а постучала с угрозой по столу рукой, на пальцах которой
запрыгали кольца с бирюзой, и продолжала:
- Я ведь очень помню, когда были в славе Европеус и Унковский (*14).
Это было совсем не нынешнее время, и тогда случилось раз, что мы вместе в
одном доме ужинали, и туда кто-то привел Шевченку... Помните, хохол... он
что-то нашалил и много вытерпел; и он тут вдруг выпил вина и хватил за
ужином такой экспромт, что никто не знал, куда деть глаза. Насилу кто-то
прекрасно нашелся и сказал: "Поверьте, что хорошо для немногих, то совсем
может не годиться для всех". И это всех спасло, хотя после узнали, что это
еще раньше сказал Пушкин, которому Шевченко совсем не чета.
- Ну, еще бы стал говорить этак Пушкин!..
- Конечно, он бы не стал, - перебила хозяйка, - он жил в обществе, и
декабристы знали, что с ним нельзя затевать. А Шевченко со всеми якшался,
и бог его знает, если даже и правда, что Перовский (*15) сам велел
наказать его по-военному, то ведь тогда же было такое время: он был солдат
- его и высекли, и это так следовало. А Пушкин умел и это оттенить, когда
сказал: "Что прекрасно для Лондона, то не годится в Москве" (*16). И как
он сказал, так это и остается: "В Лондоне хорошо, а в Москве не годится".
- В Москве теперь уже никого и нет... Катков (*17) умер.
За трельяжем послышался сдержанный смех.
- Что вам смешно, Лида?
- "Катков умер". Вы это сказали так, как будто хотели сказать: "Умер
великий Пан" (*18).
- А вы на это "сверкнули", как Диана.
- Я не помню, как сверкала Диана.
- А это так красиво!
- Не знаю уж, куда и деться от всякой красоты! Я впрочем помню, что
Диана покровительствовала плебеям и рабам и что у нее жрецом был беглый
раб, убивший жреца, а сама она была девушка, но помогала другим в родах.
Это прекрасно.
- Прекрасно!
А хозяйка покачала головою и заметила:
- Ты совершенно без стыда.
- Со стыдом, ma tante!
- Так что ж ты говоришь! Чего ж ты хочешь?
- Хочу, чтоб девушки не скучали в своем девичестве от безделья и
помогали тем, кому тяжело.
- Но для чего же в родах?
- Да именно и в родах, потому что это ужасно, и множество женщин
мучаются без всякой помощи, а барышни играют глазками. Пусть они помогают
другим и сами насмотрятся, что их ожидает, когда они перестанут блюсти
себя как Дианы.
- Позвольте, - вмешалась гостья, - я не о той совсем Диане: я о той,
которая сверкнула в лесу на острове, у которого слышали с корабля, что
"умер великий Пан" (*19). Кажется, ведь это так у Тургенева?
- Я позабыла, как это у Тургенева.
Хозяйка продолжала:
- Теперь опять забывают хорошее, а причитают то, что говорят
"посредственные книжки".
- А вы не обращали на эти книжки внимания Виктора Густавыча? - спросила
гостья.
- О, он их презирает, но, знаете, он ведь лютеран, и по его мнению,
если где есть о добре, то это все хорошо.
- Но, однако, ваша непротивленка в самом-то деле ведь и не была добра?
- Ну, так прямо я этого сказать не могу. Злою она ни с кем не была, но
когда ей долго возражаешь, то я замечала, что и у нее тоже что-то мелькало
в глазах.
- Да что вы?
- Я вас уверяю. Знаете, если шутя подтрунишь, так глазенки этак
заискрятся... и... какое-то пламя.
- Боже мой! И для чего вы ее еще держали?
- Да, да! Я тоже раз подумала: "эге-ге, - думаю себе, - да ты с
огоньком", и отпустила.
запрыгали кольца с бирюзой, и продолжала:
- Я ведь очень помню, когда были в славе Европеус и Унковский (*14).
Это было совсем не нынешнее время, и тогда случилось раз, что мы вместе в
одном доме ужинали, и туда кто-то привел Шевченку... Помните, хохол... он
что-то нашалил и много вытерпел; и он тут вдруг выпил вина и хватил за
ужином такой экспромт, что никто не знал, куда деть глаза. Насилу кто-то
прекрасно нашелся и сказал: "Поверьте, что хорошо для немногих, то совсем
может не годиться для всех". И это всех спасло, хотя после узнали, что это
еще раньше сказал Пушкин, которому Шевченко совсем не чета.
- Ну, еще бы стал говорить этак Пушкин!..
- Конечно, он бы не стал, - перебила хозяйка, - он жил в обществе, и
декабристы знали, что с ним нельзя затевать. А Шевченко со всеми якшался,
и бог его знает, если даже и правда, что Перовский (*15) сам велел
наказать его по-военному, то ведь тогда же было такое время: он был солдат
- его и высекли, и это так следовало. А Пушкин умел и это оттенить, когда
сказал: "Что прекрасно для Лондона, то не годится в Москве" (*16). И как
он сказал, так это и остается: "В Лондоне хорошо, а в Москве не годится".
- В Москве теперь уже никого и нет... Катков (*17) умер.
За трельяжем послышался сдержанный смех.
- Что вам смешно, Лида?
- "Катков умер". Вы это сказали так, как будто хотели сказать: "Умер
великий Пан" (*18).
- А вы на это "сверкнули", как Диана.
- Я не помню, как сверкала Диана.
- А это так красиво!
- Не знаю уж, куда и деться от всякой красоты! Я впрочем помню, что
Диана покровительствовала плебеям и рабам и что у нее жрецом был беглый
раб, убивший жреца, а сама она была девушка, но помогала другим в родах.
Это прекрасно.
- Прекрасно!
А хозяйка покачала головою и заметила:
- Ты совершенно без стыда.
- Со стыдом, ma tante!
- Так что ж ты говоришь! Чего ж ты хочешь?
- Хочу, чтоб девушки не скучали в своем девичестве от безделья и
помогали тем, кому тяжело.
- Но для чего же в родах?
- Да именно и в родах, потому что это ужасно, и множество женщин
мучаются без всякой помощи, а барышни играют глазками. Пусть они помогают
другим и сами насмотрятся, что их ожидает, когда они перестанут блюсти
себя как Дианы.
- Позвольте, - вмешалась гостья, - я не о той совсем Диане: я о той,
которая сверкнула в лесу на острове, у которого слышали с корабля, что
"умер великий Пан" (*19). Кажется, ведь это так у Тургенева?
- Я позабыла, как это у Тургенева.
Хозяйка продолжала:
- Теперь опять забывают хорошее, а причитают то, что говорят
"посредственные книжки".
- А вы не обращали на эти книжки внимания Виктора Густавыча? - спросила
гостья.
- О, он их презирает, но, знаете, он ведь лютеран, и по его мнению,
если где есть о добре, то это все хорошо.
- Но, однако, ваша непротивленка в самом-то деле ведь и не была добра?
- Ну, так прямо я этого сказать не могу. Злою она ни с кем не была, но
когда ей долго возражаешь, то я замечала, что и у нее тоже что-то мелькало
в глазах.
- Да что вы?
- Я вас уверяю. Знаете, если шутя подтрунишь, так глазенки этак
заискрятся... и... какое-то пламя.
- Боже мой! И для чего вы ее еще держали?
- Да, да! Я тоже раз подумала: "эге-ге, - думаю себе, - да ты с
огоньком", и отпустила.