ить о прислуге как
настоящие чиновницы, но это не пустой вопрос: о прислуге говорит
Шопенгауер (*7). Прислуга может вас успокоить и может расстроить. Я вам не
буду приводить всех толстовских рацей (*8) о прислуге, а прямо дам вам
готовую иллюстрацию, как это отражается. У меня вышло расстройство с моей
камеристкой... Лидия мешает вам _все_ рассказать, но я не могу утерпеть и
кое-что расскажу.
- Пожалуйста, ma tante, говорите все, что хотите! - отозвалась девушка.
- Я сейчас вот досплю последний кусочек и уйду.
- Коротко скажу, - продолжала хозяйка, - пришлось перед праздником
негодницу прогнать. Ну, а перед праздниками, вы знаете, каков наш народ и
как трудно найти хорошую смену. Все жадны, все ждут подарков, а любви к
господам у них - никакой. На русский народ очень хорошо смотреть издали,
особенно когда он молится и верит. Вот, например, у Репина, в "Крестном
ходе", где, помните, изображено, как собрались все эти сословные
старшины...
- Да; или акварель Петра Соколова... (*9)
- Да, но тут немножко много синей краски.
- Это правда: он переложил.
- Наши художники вообще не знают меры.
- Да, но ведь все дело в впечатлении... А у меня, - вы знаете ее, -
есть одна знакомая: мы все зовем ее "апостолица". Наверное, знаете!
- Конечно, знаю: вы говорите о Marie?
- О ней. Теперь есть несколько подобных ей печальниц, но эту я с
другими не сравню. Эта на других не похожа, и притом она уже относится к
доисторическим временам; когда еще все мы говорили по-французски, и не
было в моде ни Засецкой, ни Пейкер, и даже еще сам Редсток не приезжал...
Ух, какая старина! Василий Пашков был еще в военном, а Модест Корф обеими
руками крестился и при всех в соборе молебны служил в камергерском
мундире. А что до Алексея Павловича Бобринского (*10), так он тогда был
еще совсем воин галицкий и так кричал, что окна в министерстве дрожали.
Сережа Кушелев даже очень мило нарисовал все это в карикатуре и возил всем
показывать, и все очень смеялись.
- Я все это помню.
- Да, это ведь несправедливость, что будто Толстой завел моду ходить
пешком и трудиться: Marie это раньше всех, первая стала делать. Она и полы
сама мыла и выносила все за больными до гадости. Даже она несколько раз
ходила с Николаем Андреевичем в портерные, хотела спасать там каких-то
несчастных девчонок, которые их же и просмеяли... Конечно, нельзя же их
всех спасать - это глупость: они необходимы, но все-таки со стороны Marie
было доброе желание... а как в полиции тогда был Анненков (*11), то он все
уладил, и скандала не вышло.
- Я помню: это смешно рассказывали.
- О, это было преинтересно, но все равно Marie и теперь такая же
осталась: "мать Софья и о всех сохнет". Она ни Редстока не ревновала к
богу, ни Пашкова, и Толстого теперь не ревнует: ей как будто они все
сродни, а о самой о ней иначе нельзя сказать, как то, что хотя она и
сектантка и заблудшая овца, а все-таки в ней очень много доброты и жалости
к людям. Это лучше всей ее веры.
- Ах, кажется это так!
- Конечно, что же их вера? Ведь очень многие эти девочки совершенно
жалки: мужчины их сманят с собой и бросят... Помните, как это сделал
Бертон? Увез, бросил и живи как хочешь; а Marie проводит всю жизнь в
заботах о ком-нибудь. Если хотите найти сердечного человека, идите к ней:
у нее всегда есть запас людей "униженных
настоящие чиновницы, но это не пустой вопрос: о прислуге говорит
Шопенгауер (*7). Прислуга может вас успокоить и может расстроить. Я вам не
буду приводить всех толстовских рацей (*8) о прислуге, а прямо дам вам
готовую иллюстрацию, как это отражается. У меня вышло расстройство с моей
камеристкой... Лидия мешает вам _все_ рассказать, но я не могу утерпеть и
кое-что расскажу.
- Пожалуйста, ma tante, говорите все, что хотите! - отозвалась девушка.
- Я сейчас вот досплю последний кусочек и уйду.
- Коротко скажу, - продолжала хозяйка, - пришлось перед праздником
негодницу прогнать. Ну, а перед праздниками, вы знаете, каков наш народ и
как трудно найти хорошую смену. Все жадны, все ждут подарков, а любви к
господам у них - никакой. На русский народ очень хорошо смотреть издали,
особенно когда он молится и верит. Вот, например, у Репина, в "Крестном
ходе", где, помните, изображено, как собрались все эти сословные
старшины...
- Да; или акварель Петра Соколова... (*9)
- Да, но тут немножко много синей краски.
- Это правда: он переложил.
- Наши художники вообще не знают меры.
- Да, но ведь все дело в впечатлении... А у меня, - вы знаете ее, -
есть одна знакомая: мы все зовем ее "апостолица". Наверное, знаете!
- Конечно, знаю: вы говорите о Marie?
- О ней. Теперь есть несколько подобных ей печальниц, но эту я с
другими не сравню. Эта на других не похожа, и притом она уже относится к
доисторическим временам; когда еще все мы говорили по-французски, и не
было в моде ни Засецкой, ни Пейкер, и даже еще сам Редсток не приезжал...
Ух, какая старина! Василий Пашков был еще в военном, а Модест Корф обеими
руками крестился и при всех в соборе молебны служил в камергерском
мундире. А что до Алексея Павловича Бобринского (*10), так он тогда был
еще совсем воин галицкий и так кричал, что окна в министерстве дрожали.
Сережа Кушелев даже очень мило нарисовал все это в карикатуре и возил всем
показывать, и все очень смеялись.
- Я все это помню.
- Да, это ведь несправедливость, что будто Толстой завел моду ходить
пешком и трудиться: Marie это раньше всех, первая стала делать. Она и полы
сама мыла и выносила все за больными до гадости. Даже она несколько раз
ходила с Николаем Андреевичем в портерные, хотела спасать там каких-то
несчастных девчонок, которые их же и просмеяли... Конечно, нельзя же их
всех спасать - это глупость: они необходимы, но все-таки со стороны Marie
было доброе желание... а как в полиции тогда был Анненков (*11), то он все
уладил, и скандала не вышло.
- Я помню: это смешно рассказывали.
- О, это было преинтересно, но все равно Marie и теперь такая же
осталась: "мать Софья и о всех сохнет". Она ни Редстока не ревновала к
богу, ни Пашкова, и Толстого теперь не ревнует: ей как будто они все
сродни, а о самой о ней иначе нельзя сказать, как то, что хотя она и
сектантка и заблудшая овца, а все-таки в ней очень много доброты и жалости
к людям. Это лучше всей ее веры.
- Ах, кажется это так!
- Конечно, что же их вера? Ведь очень многие эти девочки совершенно
жалки: мужчины их сманят с собой и бросят... Помните, как это сделал
Бертон? Увез, бросил и живи как хочешь; а Marie проводит всю жизнь в
заботах о ком-нибудь. Если хотите найти сердечного человека, идите к ней:
у нее всегда есть запас людей "униженных