ась, и когда с ней спорили, что они хвастаются,
то она уверяла, что их будто здесь осматривали в какой-то редакции, и
потом, чтобы поднять их значение, она хотела нарочно открыть с ними бал,
но тогда стали говорить, что иностранки, пожалуй, не пойдут, потому что,
знаете, с сечеными ведь некоторые не танцуют.
- Я помню это. И, как хотите, танцевать с сечеными... Это... это очень
необыкновенно!
- Ну да! - продолжала хозяйка, - а после кто-то проведал, что это даже
и затевать не надобно, потому что эти господа будто сами себя здесь секут
в каком-то переулке, для того чтобы им удобнее было привлечь внимание...
Говорили, что Олимпия будто это и знала... Это бог весть что такое!.. А
потом опять оказалось, будто и это неправда, потому что в переулке их хоть
и секли, но совсем не для этого, а их так лечил какой-то их компатриот,
вроде массажа... Бог уж их знает, как и разобрать, что правда и что
неправда.
- Да, это вышла какая-то путаница, в которой нельзя было ничего
разобрать, кроме того, что их секли там и секли здесь.
- Вот именно - разгордьяж! И это повело к большой потере, потому что
брат Лука рассердился и не только перестал давать денег на славянство, а
даже не захотел и слушать. Он ведь, знаете, как осел упрям и прямо сказал:
"Все обман!" - и не велел пускать к себе не только славян, а и самое
Олимпию, и послал ей в насмешку перо.
- Какое перо?
- Не знаю какое, - говорили, будто сорочье перо, в шапочку.
- Да разве?
- Конечно! Вот, дескать, тебе, сорока, летай, и теперь никого не
принимает.
- На каком это основании Лука Семеныч так дорого ценит свои приемы?
- Богат и ни у кого ничего не ищет, - вот и может не принимать, кого не
хочет видеть.
- Но ведь у него никакого другого влияния и нет?
- Никакого. Но все боятся, что он их не примет.
Гостья понизила тон и спросила:
- Вы у него этой зимой были?
Хозяйка сделала отрицательный знак и проговорила:
- Он слишком колок.
- И Аркадий тоже, кажется, у него не бывает?
- Ни Аркадий, ни Валерий: он моих обоих сыновей ненавидит.
- Сварливый старик! Кого же он, однако, теперь принимает?
- Из всех родных к нему теперь вхожи только двое: брат Захар и вот она
- Лида.
Гостья кивнула головой на трельяж и улыбнулась.
- Что он принимает Лидию Павловну - это я понимаю. Не принимать людей с
весом и значением и ласкать племянницу-фельдшерицу, которая идет наперекор
общественным традициям, - это в его вкусе. Так Лука Семеныч манкирует тем,
кто желал бы быть у него принят. Но почему из всех родных второе
исключение предоставлено Захару Семенычу? Наш милый генерал такой же, как
и все мы, бедный грешник.
- Старик Захарушку щадит: "Он, - говорит, - наш брат Захар, наказан в
сытость за якшательство с дурными людьми. Пусть бог простит, что он себе
устроил".
- Ах, вот что!
Девушка за трельяжем пошевелилась. Дамы это заметили, и гостья,
улыбнувшись, промолвила тихо:
- Неужели она опять уснет?
- Наверное, - отвечала хозяйка. - Она так повсеместно: придет, поспит и
побежит в свою вонючку "совершать свое дело - потрошить чье-то мертвое
тело" (*3). Но, однако, надо сказать, что Бертенсон (*4) их отлично держит
в руках, особенно с тех пор, как они его огорчили.
- Но ведь и он их потом проучил...
- Это правда, но они все-таки от него много терпят.
- Но отчего же Лидии Павловне дома не спать?
то она уверяла, что их будто здесь осматривали в какой-то редакции, и
потом, чтобы поднять их значение, она хотела нарочно открыть с ними бал,
но тогда стали говорить, что иностранки, пожалуй, не пойдут, потому что,
знаете, с сечеными ведь некоторые не танцуют.
- Я помню это. И, как хотите, танцевать с сечеными... Это... это очень
необыкновенно!
- Ну да! - продолжала хозяйка, - а после кто-то проведал, что это даже
и затевать не надобно, потому что эти господа будто сами себя здесь секут
в каком-то переулке, для того чтобы им удобнее было привлечь внимание...
Говорили, что Олимпия будто это и знала... Это бог весть что такое!.. А
потом опять оказалось, будто и это неправда, потому что в переулке их хоть
и секли, но совсем не для этого, а их так лечил какой-то их компатриот,
вроде массажа... Бог уж их знает, как и разобрать, что правда и что
неправда.
- Да, это вышла какая-то путаница, в которой нельзя было ничего
разобрать, кроме того, что их секли там и секли здесь.
- Вот именно - разгордьяж! И это повело к большой потере, потому что
брат Лука рассердился и не только перестал давать денег на славянство, а
даже не захотел и слушать. Он ведь, знаете, как осел упрям и прямо сказал:
"Все обман!" - и не велел пускать к себе не только славян, а и самое
Олимпию, и послал ей в насмешку перо.
- Какое перо?
- Не знаю какое, - говорили, будто сорочье перо, в шапочку.
- Да разве?
- Конечно! Вот, дескать, тебе, сорока, летай, и теперь никого не
принимает.
- На каком это основании Лука Семеныч так дорого ценит свои приемы?
- Богат и ни у кого ничего не ищет, - вот и может не принимать, кого не
хочет видеть.
- Но ведь у него никакого другого влияния и нет?
- Никакого. Но все боятся, что он их не примет.
Гостья понизила тон и спросила:
- Вы у него этой зимой были?
Хозяйка сделала отрицательный знак и проговорила:
- Он слишком колок.
- И Аркадий тоже, кажется, у него не бывает?
- Ни Аркадий, ни Валерий: он моих обоих сыновей ненавидит.
- Сварливый старик! Кого же он, однако, теперь принимает?
- Из всех родных к нему теперь вхожи только двое: брат Захар и вот она
- Лида.
Гостья кивнула головой на трельяж и улыбнулась.
- Что он принимает Лидию Павловну - это я понимаю. Не принимать людей с
весом и значением и ласкать племянницу-фельдшерицу, которая идет наперекор
общественным традициям, - это в его вкусе. Так Лука Семеныч манкирует тем,
кто желал бы быть у него принят. Но почему из всех родных второе
исключение предоставлено Захару Семенычу? Наш милый генерал такой же, как
и все мы, бедный грешник.
- Старик Захарушку щадит: "Он, - говорит, - наш брат Захар, наказан в
сытость за якшательство с дурными людьми. Пусть бог простит, что он себе
устроил".
- Ах, вот что!
Девушка за трельяжем пошевелилась. Дамы это заметили, и гостья,
улыбнувшись, промолвила тихо:
- Неужели она опять уснет?
- Наверное, - отвечала хозяйка. - Она так повсеместно: придет, поспит и
побежит в свою вонючку "совершать свое дело - потрошить чье-то мертвое
тело" (*3). Но, однако, надо сказать, что Бертенсон (*4) их отлично держит
в руках, особенно с тех пор, как они его огорчили.
- Но ведь и он их потом проучил...
- Это правда, но они все-таки от него много терпят.
- Но отчего же Лидии Павловне дома не спать?