- Хаос в семье, все друг другу не нравятся, ей неприятно слышать, что
говорят ее братья о гиппических конкурсах (*5) и дуэлях, а тем неприятно,
что она потрошит мертвое тело, да и матери неприятно слышать, чем она
занята, вот и идет весь дом - кто в лес, кто по дрова... Но зато брат Лука
ее очень ласкает и даже посылает ей цветы в вонючку.
Гостья кивнула на спящую и тихо спросила:
- Она ведь скоро кончит и будет фельдшеричка?
- Да.
- Мне помнится, она еще давно как будто бы училась перевязкам?
- Ах, ее ученьям несть конца: и гимназия, и педагогия, и высшие курсы -
все пройдено, и серьги из ушей вынуты, и корсет снят, и ходит девица во
всей простоте.
- По-толстовски?
- Мм... Ну, к Толстому, знаете... молодежь к нему теперь уже совсем
охладевает. Я говорила всегда, что это так и будет, и нечего бояться: "не
так страшен черт, как его малютки".
Гостья улыбнулась и заметила:
- Это правда: он надоел своей моралью, но ведь было время, что вы не
держались этой пословицы, а раньше и сами к нему были пристрастны.
- Я? Да, я переменилась, и я этого и не скрываю. Я всегда очень любила
чтение и тогда во всех отношениях была за Толстого. Его Наташа, например!
Да разве это не прелесть? Это был мой идол и мое божество! И это так
увлекательно, что я не заметила, где там излит этот весь его крайний
реализм - про эти пеленки с детскими пятнами (*6). Что же такое? Дети
мараются. Без этого им нельзя, и это не производило на меня ничего
отвратительного, как на прочих. Или вспомните потом, как у него описан
этот Александр Первый.
- Как же! Он одевается?
- Да. Помните, как он пристегивает помочи?
- Ах, это божественно!
- Да; но разве там только одни помочи? Ведь он перед вами тут же весь,
как живой!.. Я его вижу, я его чувствую!..
- Тоже очень хорош и Наполеон с его темными глазами.
- У Наполеона были серые глаза.
- Но они давали такое впечатление...
- Об этом не спорю; в этом во всем Толстой несравненен. Тут нет и
спора, но когда он заумничался, бросил свое дело и стал писать глупости,
вроде того, чтобы запрещать людям есть мясо и чтобы никто не женился, а
девушки чтобы зашивались по шею и не выходили замуж, то я сразу же прямо
сказала: это вздор! Тогда лучше всех свесть к скопцам, и конец, но я, как
православная, я не хочу быть на его стороне.
Тут гостья тихо заметила, что Толстой _собственно_ никогда никому не
_запрещал_ есть мясо и, кажется, говорил, что иным даже надо жениться.
- Да, я знаю, что _собственно_ он еще ничего не запрещал, но, _однако_,
для чего он об этом писал так сильнодержавно?
- Да, он, конечно, писал очень смело, но собственно он, слава богу, у
нас еще даже не имеет и права ничего запретить.
- Конечно, слава богу! Но для чего он все это одно только и твердит?
Вот это зачем? Он убеждает, что злых не надо обижать, или просто
доказывает, что без веры нельзя служить, и все это очень мило, но вдруг
сорвется и опять начинает писать глупости: например, зачем мыло? Ну,
скажите на милость: он не знает, зачем мыло! Позвольте, но как же без
мыла: как мыть руки, голову и, наконец, белье? В золе его, что ли, золить?
Но, однако, я бы ему еще и это простила за его прежнее. По совести говоря,
все мужчины глупы, когда берутся не за свое дело; но мало ли что
говорится! Не всякое же лыко в строку: вольному воля, а спаси нас рай. Т
говорят ее братья о гиппических конкурсах (*5) и дуэлях, а тем неприятно,
что она потрошит мертвое тело, да и матери неприятно слышать, чем она
занята, вот и идет весь дом - кто в лес, кто по дрова... Но зато брат Лука
ее очень ласкает и даже посылает ей цветы в вонючку.
Гостья кивнула на спящую и тихо спросила:
- Она ведь скоро кончит и будет фельдшеричка?
- Да.
- Мне помнится, она еще давно как будто бы училась перевязкам?
- Ах, ее ученьям несть конца: и гимназия, и педагогия, и высшие курсы -
все пройдено, и серьги из ушей вынуты, и корсет снят, и ходит девица во
всей простоте.
- По-толстовски?
- Мм... Ну, к Толстому, знаете... молодежь к нему теперь уже совсем
охладевает. Я говорила всегда, что это так и будет, и нечего бояться: "не
так страшен черт, как его малютки".
Гостья улыбнулась и заметила:
- Это правда: он надоел своей моралью, но ведь было время, что вы не
держались этой пословицы, а раньше и сами к нему были пристрастны.
- Я? Да, я переменилась, и я этого и не скрываю. Я всегда очень любила
чтение и тогда во всех отношениях была за Толстого. Его Наташа, например!
Да разве это не прелесть? Это был мой идол и мое божество! И это так
увлекательно, что я не заметила, где там излит этот весь его крайний
реализм - про эти пеленки с детскими пятнами (*6). Что же такое? Дети
мараются. Без этого им нельзя, и это не производило на меня ничего
отвратительного, как на прочих. Или вспомните потом, как у него описан
этот Александр Первый.
- Как же! Он одевается?
- Да. Помните, как он пристегивает помочи?
- Ах, это божественно!
- Да; но разве там только одни помочи? Ведь он перед вами тут же весь,
как живой!.. Я его вижу, я его чувствую!..
- Тоже очень хорош и Наполеон с его темными глазами.
- У Наполеона были серые глаза.
- Но они давали такое впечатление...
- Об этом не спорю; в этом во всем Толстой несравненен. Тут нет и
спора, но когда он заумничался, бросил свое дело и стал писать глупости,
вроде того, чтобы запрещать людям есть мясо и чтобы никто не женился, а
девушки чтобы зашивались по шею и не выходили замуж, то я сразу же прямо
сказала: это вздор! Тогда лучше всех свесть к скопцам, и конец, но я, как
православная, я не хочу быть на его стороне.
Тут гостья тихо заметила, что Толстой _собственно_ никогда никому не
_запрещал_ есть мясо и, кажется, говорил, что иным даже надо жениться.
- Да, я знаю, что _собственно_ он еще ничего не запрещал, но, _однако_,
для чего он об этом писал так сильнодержавно?
- Да, он, конечно, писал очень смело, но собственно он, слава богу, у
нас еще даже не имеет и права ничего запретить.
- Конечно, слава богу! Но для чего он все это одно только и твердит?
Вот это зачем? Он убеждает, что злых не надо обижать, или просто
доказывает, что без веры нельзя служить, и все это очень мило, но вдруг
сорвется и опять начинает писать глупости: например, зачем мыло? Ну,
скажите на милость: он не знает, зачем мыло! Позвольте, но как же без
мыла: как мыть руки, голову и, наконец, белье? В золе его, что ли, золить?
Но, однако, я бы ему еще и это простила за его прежнее. По совести говоря,
все мужчины глупы, когда берутся не за свое дело; но мало ли что
говорится! Не всякое же лыко в строку: вольному воля, а спаси нас рай. Т