й офицер, который до сих пор, конечно, успел довести обо всем
этом до ведома генерала Кокошкина.
Куда теперь скакать? К кому бросаться? У кого искать помощи и защиты?
Свиньин хотел скакать к великому князю Михаилу Павловичу (*3) и
рассказать ему все чистосердечно. Такие маневры тогда были в ходу. Пусть
великий князь, по своему пылкому характеру, рассердится и накричит, но его
нрав и обычай были таковы, что чем он сильнее окажет на первый раз
резкости и даже тяжко обидит, тем он потом скорее смилуется и сам же
заступится. Подобных случаев бывало немало, и их иногда нарочно искали.
"Брань на вороту не висла", и Свиньин очень хотел бы свести дело к этому
благоприятному положению, но разве можно ночью доступить во дворец и
тревожить великого князя? А дожидаться утра и явиться к Михаилу Павловичу
после того, когда Кокошкин побывает с докладом у государя, будет уже
поздно. И пока Свиньин волновался среди таких затруднений, он обмяк, и ум
его начал прозревать еще один выход, до сей поры скрывавшийся в тумане.
9
В ряду известных военных приемов есть один такой, чтобы в минуту
наивысшей опасности, угрожающей со стен осаждаемой крепости, не удаляться
от нее, а прямо идти под ее стенами. Свиньин решился не делать ничего
того, что ему приходило в голову сначала, а немедленно ехать прямо к
Кокошкину.
Об обер-полицеймейстере Кокошкине в Петербурге говорили тогда много
ужасающего и нелепого, но, между прочим, утверждали, что он обладает
удивительным многосторонним тактом и при содействии этого такта не только
"умеет сделать из мухи слона, но так же легко умеет сделать из слона
муху".
Кокошкин в самом деле был очень суров и очень грозен и внушал всем
большой страх к себе, но он иногда мирволил шалунам и добрым весельчакам
из военных, а таких шалунов тогда было много, и им не раз случалось
находить себе в его лице могущественного и усердного защитника. Вообще он
много мог и много умел сделать, если только захочет. Таким его знали и
Свиньин, и капитан Миллер. Миллер тоже укрепил своего батальонного
командира отважиться на то, чтобы ехать немедленно к Кокошкину и
довериться его великодушию и его "многостороннему такту", который,
вероятно, продиктует генералу, как вывернуться из этого досадного случая,
чтобы не ввести в гнев государя, чего Кокошкин, к чести его, всегда
избегал с большим старанием.
Свиньин надел шинель, устремил глаза вверх и, воскликнув несколько раз:
"Господи, господи!" - поехал к Кокошкину.
Это был уже в начале пятый час утра.
10
Обер-полицеймейстера Кокошкина разбудили и доложили ему о Свиньине,
приехавшем по важному и не терпящему отлагательств делу.
Генерал немедленно встал и вышел к Свиньину в архалучке, потирая лоб,
зевая и ежась. Все, что рассказывал Свиньин, Кокошкин выслушивал с большим
вниманием, но спокойно. Он во все время этих объяснений и просьб о
снисхождении произнес только одно:
- Солдат бросил будку и спас человека?
- Точно так, - отвечал Свиньин.
- А будка?
- Оставалась в это время пустою.
- Гм... Я это знал, что она оставалась пустою. Очень рад, что ее не
украли.
Свиньин из этого еще более уверился, что ему уже все известно и что он,
конечно, уже решил себе, в каком виде он представит об этом при утреннем
докладе государю, и решения этого изменять не с
этом до ведома генерала Кокошкина.
Куда теперь скакать? К кому бросаться? У кого искать помощи и защиты?
Свиньин хотел скакать к великому князю Михаилу Павловичу (*3) и
рассказать ему все чистосердечно. Такие маневры тогда были в ходу. Пусть
великий князь, по своему пылкому характеру, рассердится и накричит, но его
нрав и обычай были таковы, что чем он сильнее окажет на первый раз
резкости и даже тяжко обидит, тем он потом скорее смилуется и сам же
заступится. Подобных случаев бывало немало, и их иногда нарочно искали.
"Брань на вороту не висла", и Свиньин очень хотел бы свести дело к этому
благоприятному положению, но разве можно ночью доступить во дворец и
тревожить великого князя? А дожидаться утра и явиться к Михаилу Павловичу
после того, когда Кокошкин побывает с докладом у государя, будет уже
поздно. И пока Свиньин волновался среди таких затруднений, он обмяк, и ум
его начал прозревать еще один выход, до сей поры скрывавшийся в тумане.
9
В ряду известных военных приемов есть один такой, чтобы в минуту
наивысшей опасности, угрожающей со стен осаждаемой крепости, не удаляться
от нее, а прямо идти под ее стенами. Свиньин решился не делать ничего
того, что ему приходило в голову сначала, а немедленно ехать прямо к
Кокошкину.
Об обер-полицеймейстере Кокошкине в Петербурге говорили тогда много
ужасающего и нелепого, но, между прочим, утверждали, что он обладает
удивительным многосторонним тактом и при содействии этого такта не только
"умеет сделать из мухи слона, но так же легко умеет сделать из слона
муху".
Кокошкин в самом деле был очень суров и очень грозен и внушал всем
большой страх к себе, но он иногда мирволил шалунам и добрым весельчакам
из военных, а таких шалунов тогда было много, и им не раз случалось
находить себе в его лице могущественного и усердного защитника. Вообще он
много мог и много умел сделать, если только захочет. Таким его знали и
Свиньин, и капитан Миллер. Миллер тоже укрепил своего батальонного
командира отважиться на то, чтобы ехать немедленно к Кокошкину и
довериться его великодушию и его "многостороннему такту", который,
вероятно, продиктует генералу, как вывернуться из этого досадного случая,
чтобы не ввести в гнев государя, чего Кокошкин, к чести его, всегда
избегал с большим старанием.
Свиньин надел шинель, устремил глаза вверх и, воскликнув несколько раз:
"Господи, господи!" - поехал к Кокошкину.
Это был уже в начале пятый час утра.
10
Обер-полицеймейстера Кокошкина разбудили и доложили ему о Свиньине,
приехавшем по важному и не терпящему отлагательств делу.
Генерал немедленно встал и вышел к Свиньину в архалучке, потирая лоб,
зевая и ежась. Все, что рассказывал Свиньин, Кокошкин выслушивал с большим
вниманием, но спокойно. Он во все время этих объяснений и просьб о
снисхождении произнес только одно:
- Солдат бросил будку и спас человека?
- Точно так, - отвечал Свиньин.
- А будка?
- Оставалась в это время пустою.
- Гм... Я это знал, что она оставалась пустою. Очень рад, что ее не
украли.
Свиньин из этого еще более уверился, что ему уже все известно и что он,
конечно, уже решил себе, в каком виде он представит об этом при утреннем
докладе государю, и решения этого изменять не с