легко. Если теперь сбежать на лед, то тонущий непременно тут же и есть.
Бросить ему веревку, или протянуть шестик, или подать ружье, и он спасен.
Он так близко, что может схватиться рукою и выскочить. Но Постников помнит
и службу и присягу; он знает, что он часовой, а часовой ни за что и ни под
каким предлогом не смеет покинуть своей будки.
С другой же стороны, сердце у Постникова очень непокорное: так и ноет,
так и стучит, так и замирает... Хоть вырви его да сам себе под ноги брось,
- так беспокойно с ним делается от этих стонов и воплей... Страшно ведь
слышать, как другой человек погибает, и не подать этому погибающему
помощи, когда, собственно говоря, к тому есть полная возможность, потому
что будка с места не убежит и ничто иное вредное не случится. "Иль
сбежать, а?.. Не увидят?.. Ах, господи, один бы конец! Опять стонет..."
За один получас, пока это длилось, солдат Постников совсем истерзался
сердцем и стал ощущать "сомнения рассудка". А солдат он был умный и
исправный, с рассудком ясным, и отлично понимал, что оставить свой пост
есть такая вина со стороны часового, за которою сейчас же последует
военный суд, а потом гонка сквозь строй шпицрутенами и каторжная работа, а
может быть, даже и "расстрел"; но со стороны вздувшейся реки опять
наплывают все ближе и ближе стоны, и уже слышно бурканье и отчаянное
барахтанье.
- Т-о-о-ну!.. Спасите, тону!
Тут вот сейчас и есть иорданская прорубь... Конец!
Постников еще раз-два оглянулся во все стороны. Нигде ни души нет,
только фонари трясутся от ветра и мерцают, да по ветру, прерываясь,
долетает этот крик... может быть, последний крик...
Вот еще всплеск, еще однозвучный вопль, и в воде забулькотало.
Часовой не выдержал и покинул свой пост.
5
Постников бросился к сходням, сбежал с сильно бьющимся сердцем на лед,
потом в наплывшую воду полыньи и, скоро рассмотрев, где бьется
заливающийся утопленник, протянул ему ложу своего ружья.
Утопающий схватился за приклад, а Постников потянул его за штык и
вытащил на берег.
Спасенный и спаситель были совершенно мокры, и как из них спасенный был
в сильной усталости и дрожал и падал, то спаситель его, солдат Постников,
не решился его бросить на льду, а вывел его на набережную и стал
осматриваться, кому бы его передать. А меж тем, пока все это делалось, на
набережной показались сани, в которых сидел офицер существовавшей тогда
придворной инвалидной команды (впоследствии упраздненной).
Этот столь не вовремя для Постникова подоспевший господин был, надо
полагать, человек очень легкомысленного характера, и притом немножко
бестолковый, и изрядный наглец. Он соскочил с саней и начал спрашивать:
- Что за человек... что за люди?
- Тонул, заливался, - начал было Постников.
- Как тонул? Кто, ты тонул? Зачем в таком месте?
А тот только отпырхивается, а Постникова уже нет: он взял ружье на
плечо и опять стал в будку.
Смекнул или нет офицер, в чем дело, но он больше не стал исследовать, а
тотчас же подхватил к себе в сани спасенного человека и покатил с ним на
Морскую, в съезжий дом Адмиралтейской части.
Тут офицер сделал приставу заявление, что привезенный им мокрый человек
тонул в полынье против дворца и спасен им, господином офицером, с
опасностью для его собственной жизни.
Тот, которого спасли, был и теперь весь мокрый, иззяб
Бросить ему веревку, или протянуть шестик, или подать ружье, и он спасен.
Он так близко, что может схватиться рукою и выскочить. Но Постников помнит
и службу и присягу; он знает, что он часовой, а часовой ни за что и ни под
каким предлогом не смеет покинуть своей будки.
С другой же стороны, сердце у Постникова очень непокорное: так и ноет,
так и стучит, так и замирает... Хоть вырви его да сам себе под ноги брось,
- так беспокойно с ним делается от этих стонов и воплей... Страшно ведь
слышать, как другой человек погибает, и не подать этому погибающему
помощи, когда, собственно говоря, к тому есть полная возможность, потому
что будка с места не убежит и ничто иное вредное не случится. "Иль
сбежать, а?.. Не увидят?.. Ах, господи, один бы конец! Опять стонет..."
За один получас, пока это длилось, солдат Постников совсем истерзался
сердцем и стал ощущать "сомнения рассудка". А солдат он был умный и
исправный, с рассудком ясным, и отлично понимал, что оставить свой пост
есть такая вина со стороны часового, за которою сейчас же последует
военный суд, а потом гонка сквозь строй шпицрутенами и каторжная работа, а
может быть, даже и "расстрел"; но со стороны вздувшейся реки опять
наплывают все ближе и ближе стоны, и уже слышно бурканье и отчаянное
барахтанье.
- Т-о-о-ну!.. Спасите, тону!
Тут вот сейчас и есть иорданская прорубь... Конец!
Постников еще раз-два оглянулся во все стороны. Нигде ни души нет,
только фонари трясутся от ветра и мерцают, да по ветру, прерываясь,
долетает этот крик... может быть, последний крик...
Вот еще всплеск, еще однозвучный вопль, и в воде забулькотало.
Часовой не выдержал и покинул свой пост.
5
Постников бросился к сходням, сбежал с сильно бьющимся сердцем на лед,
потом в наплывшую воду полыньи и, скоро рассмотрев, где бьется
заливающийся утопленник, протянул ему ложу своего ружья.
Утопающий схватился за приклад, а Постников потянул его за штык и
вытащил на берег.
Спасенный и спаситель были совершенно мокры, и как из них спасенный был
в сильной усталости и дрожал и падал, то спаситель его, солдат Постников,
не решился его бросить на льду, а вывел его на набережную и стал
осматриваться, кому бы его передать. А меж тем, пока все это делалось, на
набережной показались сани, в которых сидел офицер существовавшей тогда
придворной инвалидной команды (впоследствии упраздненной).
Этот столь не вовремя для Постникова подоспевший господин был, надо
полагать, человек очень легкомысленного характера, и притом немножко
бестолковый, и изрядный наглец. Он соскочил с саней и начал спрашивать:
- Что за человек... что за люди?
- Тонул, заливался, - начал было Постников.
- Как тонул? Кто, ты тонул? Зачем в таком месте?
А тот только отпырхивается, а Постникова уже нет: он взял ружье на
плечо и опять стал в будку.
Смекнул или нет офицер, в чем дело, но он больше не стал исследовать, а
тотчас же подхватил к себе в сани спасенного человека и покатил с ним на
Морскую, в съезжий дом Адмиралтейской части.
Тут офицер сделал приставу заявление, что привезенный им мокрый человек
тонул в полынье против дворца и спасен им, господином офицером, с
опасностью для его собственной жизни.
Тот, которого спасли, был и теперь весь мокрый, иззяб