ствительно был опять потребован к
Кокошкину, который очень ласково объявил ему, что государь весьма доволен,
что среди офицеров инвалидной команды его дворца есть такие бдительные и
самоотверженные люди, и жалует ему медаль "за спасение погибавших". При
сем Кокошкин собственноручно вручил герою медаль, и тот пошел щеголять ею.
Дело, стало быть, можно было считать совсем сделанным, но подполковник
Свиньин чувствовал в нем какую-то незаконченность и почитал себя
призванным поставить point sur les i [точку над i (франц.)].
Он был так встревожен, что три дня проболел, а на четвертый встал,
съездил в Петровский домик, отслужил благодарственный молебен перед иконою
Спасителя и, возвратись домой с успокоенною душой, послал попросить к себе
капитана Миллера.
- Ну, слава богу, Николай Иванович, - сказал он Миллеру, - теперь
гроза, над нами тяготевшая, совсем прошла, и наше несчастное дело с
часовым совершенно уладилось. Теперь, кажется, мы можем вздохнуть
спокойно. Всем этим мы, без сомнения, обязаны сначала милосердию божию, а
потом генералу Кокошкину. Пусть о нем говорят, что он и недобрый и
бессердечный, но я исполнен благодарности к его великодушию и почтения к
его находчивости и такту. Он удивительно мастерски воспользовался
хвастовством этого инвалидного пройдохи, которого, по правде, стоило бы за
его наглость не медалью награждать, а на обе корки выдрать на конюшне, но
ничего иного не оставалось: им нужно было воспользоваться для спасения
многих, и Кокошкин повернул все дело так умно, что никому не вышло ни
малейшей неприятности, - напротив, все очень рады и довольны. Между нами
сказать, мне передано через достоверное лицо, что и сам Кокошкин мною
_очень доволен_. Ему было приятно, что я не поехал никуда, а прямо явился
к нему и не спорил с этим проходимцем, который получил медаль. Словом,
никто не пострадал, и все сделано с таким тактом, что и вперед опасаться
нечего, но маленький недочет есть за нами. Мы тоже должны с тактом
последовать примеру Кокошкина и закончить дело с своей стороны так, чтоб
оградить себя на всякий случай впоследствии. Есть еще одно лицо, которого
положение не оформлено. Я говорю про рядового Постникова. Он до сих пор в
карцере под арестом, и его, без сомнения, томит ожидание, что с ним будет.
Надо прекратить и его мучительное томление.
- Да, пора! - подсказал обрадованный Миллер.
- Ну, конечно, и вам это всех лучше исполнить: отправьтесь, пожалуйста,
сейчас же в казармы, соберите вашу роту, выведите рядового Постникова
из-под ареста и накажите его перед строем двумя стами розог.
14
Миллер изумился и сделал попытку склонить Свиньина к тому, чтобы на
общей радости совсем пощадить и простить рядового Постникова, который и
без того уже много перестрадал, ожидая в карцере решения того, что ему
будет; но Свиньин вспыхнул и даже не дал Миллеру продолжать.
- Нет, - перебил он, - это оставьте: я вам только что говорил о такте,
а вы сейчас же начинаете бестактность! Оставьте это!
Свиньин переменил тон на более сухой и официальный и добавил с
твердостью:
- А как в этом деле вы сами тоже не совсем правы и даже очень виноваты,
потому что у вас есть не идущая военному человеку мягкость, и этот
недостаток вашего характера отражается на субординации в ваших
подчиненных, то я приказываю вам лично прису
Кокошкину, который очень ласково объявил ему, что государь весьма доволен,
что среди офицеров инвалидной команды его дворца есть такие бдительные и
самоотверженные люди, и жалует ему медаль "за спасение погибавших". При
сем Кокошкин собственноручно вручил герою медаль, и тот пошел щеголять ею.
Дело, стало быть, можно было считать совсем сделанным, но подполковник
Свиньин чувствовал в нем какую-то незаконченность и почитал себя
призванным поставить point sur les i [точку над i (франц.)].
Он был так встревожен, что три дня проболел, а на четвертый встал,
съездил в Петровский домик, отслужил благодарственный молебен перед иконою
Спасителя и, возвратись домой с успокоенною душой, послал попросить к себе
капитана Миллера.
- Ну, слава богу, Николай Иванович, - сказал он Миллеру, - теперь
гроза, над нами тяготевшая, совсем прошла, и наше несчастное дело с
часовым совершенно уладилось. Теперь, кажется, мы можем вздохнуть
спокойно. Всем этим мы, без сомнения, обязаны сначала милосердию божию, а
потом генералу Кокошкину. Пусть о нем говорят, что он и недобрый и
бессердечный, но я исполнен благодарности к его великодушию и почтения к
его находчивости и такту. Он удивительно мастерски воспользовался
хвастовством этого инвалидного пройдохи, которого, по правде, стоило бы за
его наглость не медалью награждать, а на обе корки выдрать на конюшне, но
ничего иного не оставалось: им нужно было воспользоваться для спасения
многих, и Кокошкин повернул все дело так умно, что никому не вышло ни
малейшей неприятности, - напротив, все очень рады и довольны. Между нами
сказать, мне передано через достоверное лицо, что и сам Кокошкин мною
_очень доволен_. Ему было приятно, что я не поехал никуда, а прямо явился
к нему и не спорил с этим проходимцем, который получил медаль. Словом,
никто не пострадал, и все сделано с таким тактом, что и вперед опасаться
нечего, но маленький недочет есть за нами. Мы тоже должны с тактом
последовать примеру Кокошкина и закончить дело с своей стороны так, чтоб
оградить себя на всякий случай впоследствии. Есть еще одно лицо, которого
положение не оформлено. Я говорю про рядового Постникова. Он до сих пор в
карцере под арестом, и его, без сомнения, томит ожидание, что с ним будет.
Надо прекратить и его мучительное томление.
- Да, пора! - подсказал обрадованный Миллер.
- Ну, конечно, и вам это всех лучше исполнить: отправьтесь, пожалуйста,
сейчас же в казармы, соберите вашу роту, выведите рядового Постникова
из-под ареста и накажите его перед строем двумя стами розог.
14
Миллер изумился и сделал попытку склонить Свиньина к тому, чтобы на
общей радости совсем пощадить и простить рядового Постникова, который и
без того уже много перестрадал, ожидая в карцере решения того, что ему
будет; но Свиньин вспыхнул и даже не дал Миллеру продолжать.
- Нет, - перебил он, - это оставьте: я вам только что говорил о такте,
а вы сейчас же начинаете бестактность! Оставьте это!
Свиньин переменил тон на более сухой и официальный и добавил с
твердостью:
- А как в этом деле вы сами тоже не совсем правы и даже очень виноваты,
потому что у вас есть не идущая военному человеку мягкость, и этот
недостаток вашего характера отражается на субординации в ваших
подчиненных, то я приказываю вам лично прису