я. Свиньин был
равнодушен к тому, порицают или хвалят его "гуманисты". Просить и умолять
Свиньина или даже пытаться его разжалобить - было дело совершенно
бесполезное. От всего этого он был закален крепким закалом карьерных людей
того времени, но и у него, как у Ахиллеса, было слабое место.
Свиньин тоже имел хорошо начатую служебную карьеру, которую он,
конечно, тщательно оберегал и дорожил тем, чтобы на нее, как на парадный
мундир, ни одна пылинка не села: а между тем несчастная выходка человека
из вверенного ему батальона непременно должна была бросить дурную тень на
дисциплину всей его части. Виноват или не виноват батальонный командир в
том, что один из его солдат сделал под влиянием увлечения благороднейшим
состраданием, - этого не станут разбирать те, от кого зависит хорошо
начатая и тщательно поддерживаемая служебная карьера Свиньина, а многие
даже охотно подкатят ему бревно под ноги, чтобы дать путь своему ближнему
или подвинуть молодца, протежируемого людьми в случае. Государь, конечно,
рассердится и непременно скажет полковому командиру, что у него "слабые
офицеры", что у них "люди распущены". А кто это наделал? - Свиньин. Вот
так это и пойдет повторяться что "Свиньин слаб", и так, может, покор
слабостью и останется несмываемым пятном на его, Свиньина, репутации. Не
быть ему тогда ничем достопримечательным в ряду современников и не
оставить своего портрета в галерее исторических лиц государства
Российского.
Изучением истории тогда хотя мало занимались, но, однако, в нее верили
и особенно охотно сами стремились участвовать в ее сочинении.
8
Как только Свиньин получил около трех часов ночи тревожную записку от
капитана Миллера, он тотчас же вскочил с постели, оделся по форме и, под
влиянием страха и гнева, прибыл в караульню Зимнего дворца. Здесь он
немедленно же произвел допрос рядовому Постникову и убедился, что
невероятный случай совершился. Рядовой Постников опять вполне
чистосердечно подтвердил своему батальонному командиру все то же самое,
что произошло на его часах и что он, Постников, уже раньше показал своему
ротному капитану Миллеру. Солдат говорил, что он "богу и государю виноват
без милосердия", что он стоял на часах и, заслышав стоны человека,
тонувшего в полынье, долго мучился, долго был в борьбе между служебным
долгом и состраданием, и наконец на него напало искушение, и он не
выдержал этой борьбы: покинул будку, соскочил на лед и вытащил тонувшего
на берег, а здесь, как на грех, попался проезжавшему офицеру дворцовой
инвалидной команды.
Подполковник Свиньин был в отчаянии; он дал себе единственное возможное
удовлетворение, сорвав свой гнев на Постникове, которого тотчас же прямо
отсюда послал под арест в казарменный карцер, а потом сказал несколько
колкостей Миллеру, попрекнув его "гуманерией", которая ни на что не
пригодна в военной службе; но все это было недостаточно для того, чтобы
поправить дело. Подыскать если не оправдание, то хотя извинение такому
поступку, как оставление часовым своего поста, было невозможно, и
оставался один исход - скрыть все дело от государя...
Но есть ли возможность скрыть такое происшествие?
По-видимому, это представлялось невозможным, так как о спасении
погибавшего знали не только все караульные, но знал и тот ненавистный
инвалидны
равнодушен к тому, порицают или хвалят его "гуманисты". Просить и умолять
Свиньина или даже пытаться его разжалобить - было дело совершенно
бесполезное. От всего этого он был закален крепким закалом карьерных людей
того времени, но и у него, как у Ахиллеса, было слабое место.
Свиньин тоже имел хорошо начатую служебную карьеру, которую он,
конечно, тщательно оберегал и дорожил тем, чтобы на нее, как на парадный
мундир, ни одна пылинка не села: а между тем несчастная выходка человека
из вверенного ему батальона непременно должна была бросить дурную тень на
дисциплину всей его части. Виноват или не виноват батальонный командир в
том, что один из его солдат сделал под влиянием увлечения благороднейшим
состраданием, - этого не станут разбирать те, от кого зависит хорошо
начатая и тщательно поддерживаемая служебная карьера Свиньина, а многие
даже охотно подкатят ему бревно под ноги, чтобы дать путь своему ближнему
или подвинуть молодца, протежируемого людьми в случае. Государь, конечно,
рассердится и непременно скажет полковому командиру, что у него "слабые
офицеры", что у них "люди распущены". А кто это наделал? - Свиньин. Вот
так это и пойдет повторяться что "Свиньин слаб", и так, может, покор
слабостью и останется несмываемым пятном на его, Свиньина, репутации. Не
быть ему тогда ничем достопримечательным в ряду современников и не
оставить своего портрета в галерее исторических лиц государства
Российского.
Изучением истории тогда хотя мало занимались, но, однако, в нее верили
и особенно охотно сами стремились участвовать в ее сочинении.
8
Как только Свиньин получил около трех часов ночи тревожную записку от
капитана Миллера, он тотчас же вскочил с постели, оделся по форме и, под
влиянием страха и гнева, прибыл в караульню Зимнего дворца. Здесь он
немедленно же произвел допрос рядовому Постникову и убедился, что
невероятный случай совершился. Рядовой Постников опять вполне
чистосердечно подтвердил своему батальонному командиру все то же самое,
что произошло на его часах и что он, Постников, уже раньше показал своему
ротному капитану Миллеру. Солдат говорил, что он "богу и государю виноват
без милосердия", что он стоял на часах и, заслышав стоны человека,
тонувшего в полынье, долго мучился, долго был в борьбе между служебным
долгом и состраданием, и наконец на него напало искушение, и он не
выдержал этой борьбы: покинул будку, соскочил на лед и вытащил тонувшего
на берег, а здесь, как на грех, попался проезжавшему офицеру дворцовой
инвалидной команды.
Подполковник Свиньин был в отчаянии; он дал себе единственное возможное
удовлетворение, сорвав свой гнев на Постникове, которого тотчас же прямо
отсюда послал под арест в казарменный карцер, а потом сказал несколько
колкостей Миллеру, попрекнув его "гуманерией", которая ни на что не
пригодна в военной службе; но все это было недостаточно для того, чтобы
поправить дело. Подыскать если не оправдание, то хотя извинение такому
поступку, как оставление часовым своего поста, было невозможно, и
оставался один исход - скрыть все дело от государя...
Но есть ли возможность скрыть такое происшествие?
По-видимому, это представлялось невозможным, так как о спасении
погибавшего знали не только все караульные, но знал и тот ненавистный
инвалидны