танет. Иначе такое событие,
как оставление часовым своего поста в дворцовом карауле, без сомнения
должно было бы гораздо сильнее встревожить энергического
обер-полицеймейстера.
Но Кокошкин не знал ничего. Пристав, к которому явился инвалидный
офицер со спасенным утопленником, не видал в этом деле никакой особенной
важности. В его глазах это вовсе даже не было таким делом, чтобы ночью
тревожить усталого обер-полицеймейстера, да и притом самое событие
представлялось приставу довольно подозрительным, потому что инвалидный
офицер был совсем сух, чего никак не могло быть, если он спасал
утопленника с опасностью для собственной жизни. Пристав видел в этом
офицере только честолюбца и лгуна, желающего иметь одну новую медаль на
грудь, и потому, пока его дежурный писал протокол, пристав придерживал у
себя офицера и старался выпытать у него истину через расспрос мелких
подробностей.
Приставу тоже не было приятно, что такое происшествие случилось в его
части и что утопавшего вытащил не полицейский, а дворцовый офицер.
Спокойствие же Кокошкина объяснялось просто, во-первых, страшною
усталостью, которую он в это время испытывал после целодневной суеты и
ночного участия при тушении двух пожаров, а во-вторых, тем, что дело,
сделанное часовым Постниковым, его, г-на обер-полицеймейстера, прямо не
касалось.
Впрочем, Кокошкин тотчас же сделал соответственное распоряжение.
Он послал за приставом Адмиралтейской части и приказал ему немедленно
явиться вместе с инвалидным офицером и со спасенным утопленником, а
Свиньина просил подождать в маленькой приемной перед кабинетом. Затем
Кокошкин удалился в кабинет и, не затворяя за собою дверей, сел за стол и
начал было подписывать бумаги; но сейчас же склонил голову на руки и
заснул за столом в кресле.
11
Тогда еще не было ни городских телеграфов, ни телефонов, а для спешной
передачи приказаний начальства скакали по всем направлениям "сорок тысяч
курьеров" (*4), о которых сохранится долговечное воспоминание в комедии
Гоголя.
Это, разумеется, не было так скоро, как телеграф или телефон, но зато
сообщало городу значительное оживление и свидетельствовало о неусыпном
бдении начальства.
Пока из Адмиралтейской части явились запыхавшийся пристав и
офицер-спаситель, а также и спасенный утопленник, нервный и энергический
генерал Кокошкин вздремнул и освежился. Это было заметно в выражении его
лица и в проявлении его душевных способностей.
Кокошкин потребовал всех явившихся в кабинет и вместе с ними пригласил
и Свиньина.
- Протокол? - односложно спросил освеженным голосом у пристава
Кокошкин.
Тот молча подал ему сложенный лист бумаги и тихо прошептал:
- Должен просить дозволить мне доложить вашему превосходительству
несколько слов по секрету...
- Хорошо.
Кокошкин отошел в амбразуру окна, а за ним пристав.
- Что такое?
Послышался неясный шепот пристава и ясные покрякиванья генерала...
- Гм... Да!.. Ну что ж такое?.. Это могло быть... Оли на том стоят,
чтобы сухими выскакивать... Ничего больше?
- Ничего-с.
Генерал вышел из амбразуры, присел к столу и начал читать. Он читал
протокол про себя, не обнаруживая ни страха, ни сомнений, и затем
непосредственно обратился с громким и твердым вопросом к спасенному:
- Как ты, братец, попал
как оставление часовым своего поста в дворцовом карауле, без сомнения
должно было бы гораздо сильнее встревожить энергического
обер-полицеймейстера.
Но Кокошкин не знал ничего. Пристав, к которому явился инвалидный
офицер со спасенным утопленником, не видал в этом деле никакой особенной
важности. В его глазах это вовсе даже не было таким делом, чтобы ночью
тревожить усталого обер-полицеймейстера, да и притом самое событие
представлялось приставу довольно подозрительным, потому что инвалидный
офицер был совсем сух, чего никак не могло быть, если он спасал
утопленника с опасностью для собственной жизни. Пристав видел в этом
офицере только честолюбца и лгуна, желающего иметь одну новую медаль на
грудь, и потому, пока его дежурный писал протокол, пристав придерживал у
себя офицера и старался выпытать у него истину через расспрос мелких
подробностей.
Приставу тоже не было приятно, что такое происшествие случилось в его
части и что утопавшего вытащил не полицейский, а дворцовый офицер.
Спокойствие же Кокошкина объяснялось просто, во-первых, страшною
усталостью, которую он в это время испытывал после целодневной суеты и
ночного участия при тушении двух пожаров, а во-вторых, тем, что дело,
сделанное часовым Постниковым, его, г-на обер-полицеймейстера, прямо не
касалось.
Впрочем, Кокошкин тотчас же сделал соответственное распоряжение.
Он послал за приставом Адмиралтейской части и приказал ему немедленно
явиться вместе с инвалидным офицером и со спасенным утопленником, а
Свиньина просил подождать в маленькой приемной перед кабинетом. Затем
Кокошкин удалился в кабинет и, не затворяя за собою дверей, сел за стол и
начал было подписывать бумаги; но сейчас же склонил голову на руки и
заснул за столом в кресле.
11
Тогда еще не было ни городских телеграфов, ни телефонов, а для спешной
передачи приказаний начальства скакали по всем направлениям "сорок тысяч
курьеров" (*4), о которых сохранится долговечное воспоминание в комедии
Гоголя.
Это, разумеется, не было так скоро, как телеграф или телефон, но зато
сообщало городу значительное оживление и свидетельствовало о неусыпном
бдении начальства.
Пока из Адмиралтейской части явились запыхавшийся пристав и
офицер-спаситель, а также и спасенный утопленник, нервный и энергический
генерал Кокошкин вздремнул и освежился. Это было заметно в выражении его
лица и в проявлении его душевных способностей.
Кокошкин потребовал всех явившихся в кабинет и вместе с ними пригласил
и Свиньина.
- Протокол? - односложно спросил освеженным голосом у пристава
Кокошкин.
Тот молча подал ему сложенный лист бумаги и тихо прошептал:
- Должен просить дозволить мне доложить вашему превосходительству
несколько слов по секрету...
- Хорошо.
Кокошкин отошел в амбразуру окна, а за ним пристав.
- Что такое?
Послышался неясный шепот пристава и ясные покрякиванья генерала...
- Гм... Да!.. Ну что ж такое?.. Это могло быть... Оли на том стоят,
чтобы сухими выскакивать... Ничего больше?
- Ничего-с.
Генерал вышел из амбразуры, присел к столу и начал читать. Он читал
протокол про себя, не обнаруживая ни страха, ни сомнений, и затем
непосредственно обратился с громким и твердым вопросом к спасенному:
- Как ты, братец, попал