нц.)]. Понимая по-своему
обязательство этого звания, он, разумеется, покорствовал новизне, но желал
критически относиться к эмансипации и представлял из себя охранителя.
Эмансипации хотел только такой, как в Остзейском крае (*35). Молодых людей
он привечал и ласкал, но их вера, что спасение находится в правильном
движении вперед, а не назад, - казалась ему ошибкой. Дядя любил меня и
знал, что я его люблю и уважаю, но во мнениях об эмансипации и других
тогдашних вопросах мы с ним не сходились. В Орле он делал из меня по этому
поводу очистительную жертву, и хотя я тщательно старался избегать этих
разговоров, однако он на них направлял и очень любил меня "поражать".
Дяде всего более нравилось подводить меня к казусам, в которых его
судейская практика обнаруживала "народную глупость".
Помню роскошный, теплый вечер, который мы провели с дядею в орловском
"губернаторском" саду, занимаясь, признаться сказать, уже значительно
утомившим меня спором о свойствах и качествах русского народа. Я
несправедливо утверждал, что народ _очень_ умен, а дядя, может быть, еще
несправедливее настаивал, что народ _очень_ глуп, что он совершенно не
имеет понятий о законе, о собственности и вообще народ _азият_, который
может удивить кого угодно своею дикостью.
- И вот, - говорит, - тебе, милостивый государь, подтверждение: если
память твоя сохранила ситуацию города, то ты должен помнить, что у нас
есть буераки, слободы и слободки, которые черт знает кто межевал и кому
отводил под постройки. Все это в несколько приемов убрал огонь, и на месте
старых лачуг построились такие же новые, а теперь никто не может узнать,
кто здесь по какому праву сидит?
Дело было в том, что, когда отдохнувший от пожаров город стал
устраиваться и некоторые люди стали покупать участки в кварталах за
церковью Василия Великого, оказалось, что у продавцов не только не было
никаких документов, но что и сами эти владельцы и их предки считали всякие
документы совершенно лишними. Домик и местишко до этой поры переходили из
рук в руки без всякого заявления властям и без всяких даней и пошлин в
казну, а все это, говорят, писалось у них в какую-то "китрать", но
"китрать" эта в один из бесчисленных пожаров сгорела, и тот, кто вел ее, -
умер; а с тем и все следы их владенных прав покончились. Правда, что
никаких споров по праву владения не было, но все это не имело законной
силы, а держалось на том, что если Протасов говорит, что его отец купил
домишко от покойного деда Тарасовых, то Тарасовы не оспаривали владенных
прав Протасовых; но как теперь требовались _права_, то прав нет, и
совестному судье воочию предлежало решать вопрос: преступление ли вызвало
закон или закон создал преступление?
- А зачем все это они так делали? - говорил дядя. - Потому-с, что это
не обыкновенный народ, для которого хороши и нужны обеспечивающие право
государственные учреждения, а это _номады, орда_ (*36), осевшая, но еще
сама себя не сознающая.
С тем мы заснули, выспались, - рано утром я сходил на Орлик, выкупался,
посмотрел на старые места, вспомнил Голованов домик и, возвращаясь, нахожу
дядю в беседе с тремя неизвестными мне "милостивыми государями". Все они
были купеческой конструкции - двое сердовые (*37) в сюртуках с крючками, а
один совершенно белый (*38), в ситцевой рубахе навыпуск, в чуйке и в
крестьянской шл
обязательство этого звания, он, разумеется, покорствовал новизне, но желал
критически относиться к эмансипации и представлял из себя охранителя.
Эмансипации хотел только такой, как в Остзейском крае (*35). Молодых людей
он привечал и ласкал, но их вера, что спасение находится в правильном
движении вперед, а не назад, - казалась ему ошибкой. Дядя любил меня и
знал, что я его люблю и уважаю, но во мнениях об эмансипации и других
тогдашних вопросах мы с ним не сходились. В Орле он делал из меня по этому
поводу очистительную жертву, и хотя я тщательно старался избегать этих
разговоров, однако он на них направлял и очень любил меня "поражать".
Дяде всего более нравилось подводить меня к казусам, в которых его
судейская практика обнаруживала "народную глупость".
Помню роскошный, теплый вечер, который мы провели с дядею в орловском
"губернаторском" саду, занимаясь, признаться сказать, уже значительно
утомившим меня спором о свойствах и качествах русского народа. Я
несправедливо утверждал, что народ _очень_ умен, а дядя, может быть, еще
несправедливее настаивал, что народ _очень_ глуп, что он совершенно не
имеет понятий о законе, о собственности и вообще народ _азият_, который
может удивить кого угодно своею дикостью.
- И вот, - говорит, - тебе, милостивый государь, подтверждение: если
память твоя сохранила ситуацию города, то ты должен помнить, что у нас
есть буераки, слободы и слободки, которые черт знает кто межевал и кому
отводил под постройки. Все это в несколько приемов убрал огонь, и на месте
старых лачуг построились такие же новые, а теперь никто не может узнать,
кто здесь по какому праву сидит?
Дело было в том, что, когда отдохнувший от пожаров город стал
устраиваться и некоторые люди стали покупать участки в кварталах за
церковью Василия Великого, оказалось, что у продавцов не только не было
никаких документов, но что и сами эти владельцы и их предки считали всякие
документы совершенно лишними. Домик и местишко до этой поры переходили из
рук в руки без всякого заявления властям и без всяких даней и пошлин в
казну, а все это, говорят, писалось у них в какую-то "китрать", но
"китрать" эта в один из бесчисленных пожаров сгорела, и тот, кто вел ее, -
умер; а с тем и все следы их владенных прав покончились. Правда, что
никаких споров по праву владения не было, но все это не имело законной
силы, а держалось на том, что если Протасов говорит, что его отец купил
домишко от покойного деда Тарасовых, то Тарасовы не оспаривали владенных
прав Протасовых; но как теперь требовались _права_, то прав нет, и
совестному судье воочию предлежало решать вопрос: преступление ли вызвало
закон или закон создал преступление?
- А зачем все это они так делали? - говорил дядя. - Потому-с, что это
не обыкновенный народ, для которого хороши и нужны обеспечивающие право
государственные учреждения, а это _номады, орда_ (*36), осевшая, но еще
сама себя не сознающая.
С тем мы заснули, выспались, - рано утром я сходил на Орлик, выкупался,
посмотрел на старые места, вспомнил Голованов домик и, возвращаясь, нахожу
дядю в беседе с тремя неизвестными мне "милостивыми государями". Все они
были купеческой конструкции - двое сердовые (*37) в сюртуках с крючками, а
один совершенно белый (*38), в ситцевой рубахе навыпуск, в чуйке и в
крестьянской шл