но любила
обновление ума в беседах, и для того "требовала людей к разговору". В этом
роде собеседником ее был бурмистр Михаиле Лебедев, буфетчик Василий,
старший повар Клим или ключница Маланья. Разговоры всегда были не пустые,
а к делу и к пользе, - разбиралось, отчего на девку Феклушку мораль пущена
или зачем мальчик Гришка мачехой недоволен. Вслед за таким разговором шли
свои меры, как помочь Феклуше покрыть косу и что сделать, чтобы мальчик
Гришка не был мачехой недоволен.
Для нее все это было полно живого интереса, может быть совершенно
непонятного ее внучкам.
В Орле, когда бабушка приезжала к нам, дружбой ее пользовались соборный
отец Петр, купец Андросов и Голован, которых для нее и "призывали к
разговору".
Разговоры, надо полагать, и здесь были не пустые, не для одного
препровождения времени, а, вероятно, тоже про какие-нибудь деда, вроде
падавшей на кого-нибудь морали или неудовольствий мальчика с мачехой.
У нее поэтому могли быть ключи от многих тайностей, для нас, пожалуй,
мелких, но для своей среды весьма значительных.
Теперь, в это последнее мое свидание с бабушкой, она была уж очень
стара, но сохраняла в совершенной свежести свой ум, память и глаза. Она
еще шила.
И в этот раз я застал ее у того же рабочего столика с верхней паркетной
дощечкой, изображавшей арфу, поддерживаемую двумя амурами.
Бабушка спросила меня: заезжал ли я на отцову могилу, кого видел из
родных в Орле и что поделывает там дядя? Я ответил на все ее вопросы и
распространился о дяде, рассказав, как он разбирается со старыми
"лыгендами".
Бабушка остановилась и подняла на лоб очки. Слово "лыгенда" ей очень
понравилось: она услыхала в нем наивную переделку в народном духе и
рассмеялась.
- Это, - говорит, - старик чудесно сказал про лыгенду.
А я говорю:
- А мне, бабушка, очень бы хотелось знать, как это происходило на самом
деле, не по лыгенде.
- Про что же тебе именно хотелось бы знать?
- Да вот про все это: какой был этот Голован? Я его ведь чуть-чуть
помню, и то все с какими-то, как старик говорит, лыгендами, а ведь,
конечно же, дело было просто...
- Ну, разумеется, просто, но отчего вас это удивляет, что наши люди
тогда купчих крепостей избегали, а просто продажи в тетрадки писали? Этого
еще и впереди много откроется. Приказных боялись, а своим людям верили, и
все тут.
- Но чем, - говорю, - Голован мог заслужить такое доверие? Мне он, по
правде сказать, иногда представляется как будто немножко... шарлатаном.
- Почему же это?
- А что такое, например, я помню, говорили, будто он какой-то волшебный
камень имел и своею кровью или телом, которое в реку бросил, чуму
остановил? За что его "несмертельным" звали?
- Про волшебный камень - вздор. Это люди так присочинили, и Голован
тому не виноват, а "несмертельным" его прозвали потому, что в этаком
ужасе, когда над землей смертные фимиазмы стояли и все оробели, он один
бесстрашный был, и его смерть не брала.
- А зачем же, - говорю, - он себе ногу резал?
- Икру себе отрезал.
- Для чего?
- А для того, что у него тоже прыщ чумной сел, Он знал, что от этого
спасенья нет, взял поскорее косу, да всю икру и отрезал.
- Может ли, - говорю, - это быть!
- Конечно, это так было.
- А что, - говорю, - надо думать о женщине Павле?
Бабушка на меня взглянула и отвечает:
- Что
обновление ума в беседах, и для того "требовала людей к разговору". В этом
роде собеседником ее был бурмистр Михаиле Лебедев, буфетчик Василий,
старший повар Клим или ключница Маланья. Разговоры всегда были не пустые,
а к делу и к пользе, - разбиралось, отчего на девку Феклушку мораль пущена
или зачем мальчик Гришка мачехой недоволен. Вслед за таким разговором шли
свои меры, как помочь Феклуше покрыть косу и что сделать, чтобы мальчик
Гришка не был мачехой недоволен.
Для нее все это было полно живого интереса, может быть совершенно
непонятного ее внучкам.
В Орле, когда бабушка приезжала к нам, дружбой ее пользовались соборный
отец Петр, купец Андросов и Голован, которых для нее и "призывали к
разговору".
Разговоры, надо полагать, и здесь были не пустые, не для одного
препровождения времени, а, вероятно, тоже про какие-нибудь деда, вроде
падавшей на кого-нибудь морали или неудовольствий мальчика с мачехой.
У нее поэтому могли быть ключи от многих тайностей, для нас, пожалуй,
мелких, но для своей среды весьма значительных.
Теперь, в это последнее мое свидание с бабушкой, она была уж очень
стара, но сохраняла в совершенной свежести свой ум, память и глаза. Она
еще шила.
И в этот раз я застал ее у того же рабочего столика с верхней паркетной
дощечкой, изображавшей арфу, поддерживаемую двумя амурами.
Бабушка спросила меня: заезжал ли я на отцову могилу, кого видел из
родных в Орле и что поделывает там дядя? Я ответил на все ее вопросы и
распространился о дяде, рассказав, как он разбирается со старыми
"лыгендами".
Бабушка остановилась и подняла на лоб очки. Слово "лыгенда" ей очень
понравилось: она услыхала в нем наивную переделку в народном духе и
рассмеялась.
- Это, - говорит, - старик чудесно сказал про лыгенду.
А я говорю:
- А мне, бабушка, очень бы хотелось знать, как это происходило на самом
деле, не по лыгенде.
- Про что же тебе именно хотелось бы знать?
- Да вот про все это: какой был этот Голован? Я его ведь чуть-чуть
помню, и то все с какими-то, как старик говорит, лыгендами, а ведь,
конечно же, дело было просто...
- Ну, разумеется, просто, но отчего вас это удивляет, что наши люди
тогда купчих крепостей избегали, а просто продажи в тетрадки писали? Этого
еще и впереди много откроется. Приказных боялись, а своим людям верили, и
все тут.
- Но чем, - говорю, - Голован мог заслужить такое доверие? Мне он, по
правде сказать, иногда представляется как будто немножко... шарлатаном.
- Почему же это?
- А что такое, например, я помню, говорили, будто он какой-то волшебный
камень имел и своею кровью или телом, которое в реку бросил, чуму
остановил? За что его "несмертельным" звали?
- Про волшебный камень - вздор. Это люди так присочинили, и Голован
тому не виноват, а "несмертельным" его прозвали потому, что в этаком
ужасе, когда над землей смертные фимиазмы стояли и все оробели, он один
бесстрашный был, и его смерть не брала.
- А зачем же, - говорю, - он себе ногу резал?
- Икру себе отрезал.
- Для чего?
- А для того, что у него тоже прыщ чумной сел, Он знал, что от этого
спасенья нет, взял поскорее косу, да всю икру и отрезал.
- Может ли, - говорю, - это быть!
- Конечно, это так было.
- А что, - говорю, - надо думать о женщине Павле?
Бабушка на меня взглянула и отвечает:
- Что