о отца.
Сводная семья в самое короткое время совсем слилась воедино, как
родная, и глубокий траур, который все носили в этом милом _живом доме_,
скоро совсем утратил свой суровый характер. Его как бы забыли замечать.
Целую зиму все знакомые люди охотно хаживали посидеть вечерок у дяди
Никса и охотно предпочитали его тихие вечерки всяким иным, более шумным
собраниям. Но вдруг, под исход великого поста, приятные беседы расстроились.
Причиною тому было, что хозяйка стала часто прихварывать, и хотя болезнь
никому не казалась опасною, но она как-то сверх меры озабочивала всегда
милого и веселого дядю Никса.
Грубые мужчины, по своей тяжеломысленности, не знали, как объяснить и
чему приписать эту непостижимую и грустную перемену, но всепроницающие очи и
всезнающий ум женщин скоро разгадали тайну и объяснили ее кратким
определением: милый дядя Никс, по женским приметам, очень основательно
утешился.
Утешительница была в положении, которое не могло оставаться без
компрометирующего ее вдовство результата.
Все это происходило в то недавнее безалаберное, но живое время, когда
мы, по выражению нынешних безнатурных благоразумцев, "_захлебывались
либерализмом_", или, попросту сказать, бурлили, не зная сами, "что льзя, и
то, чего не можно".
В том из "больших центров", где невзначай произошел такой случай с
утешительною дамою, это неведение ходило бесшабашными волнами и проницало
всю глубь нашего мелкого житейского моря, которое не хитро на глазомер взять
от гребня его валов до самого дна. И на высоте и в преисподних творились
разные чудеса. О том, как околесили маленькие люди, мы более или менее
знаем, а что в этом же роде натворено людьми высших положений, это еще
едва-едва вылезает на свет. Во главе местной администрации нашего "центра"
тогда стоял высокородовитый генерал, самой необъятной непосредственности.
Его непосредственность была так велика, что он, например, мог судить о
книгах, не читая их, н притом судить очень оригинально. Так, например,
выдавая себя другом литературы, он говорил, что запретил бы только одну
вышедшую тогда книгу, - именно: "Историю конституций" А. В. Лохвицкого, но и
то запретил бы ее потому, что "все это уже старо и узко". В государственном
устройстве сановник метил гораздо дальше, чем брала эта книга. В семье он
желал видеть, чтобы дети росли на свободе без всякого "воспитания", и достиг
этого вполне в своих собственных детях, _таскающих_ его имя где попало и с
кем попало. Между множеством анекдотов его административной свистопляски
были известны его слова, что он "не только терпеть не может
низкопоклонников, но даже _любит, чтобы ему грубили_".
Находились люди, которые пробовали доставлять ему такое удовольствие,
и, к чести его сказать, он _иногда_ сносил это довольно терпеливо. Впрочем,
после стал обижаться. Но еще более, чем грубиянов, он любил людей
_неподзаконных_, то есть таких совершенных людей, которые любят становиться
выше закона, будучи сами себе закон. В таких людях на Руси, как известно,
недостатка кет, и сам высокий сановник тоже был из таких совершенных людей;
но он заблуждался, думая, что таковы же и все остальные современные ему
правители отдельных частей управления. Особенно же он ошибался в местном
владыке, которого всегда очень хвалил, говоря:
- C
Сводная семья в самое короткое время совсем слилась воедино, как
родная, и глубокий траур, который все носили в этом милом _живом доме_,
скоро совсем утратил свой суровый характер. Его как бы забыли замечать.
Целую зиму все знакомые люди охотно хаживали посидеть вечерок у дяди
Никса и охотно предпочитали его тихие вечерки всяким иным, более шумным
собраниям. Но вдруг, под исход великого поста, приятные беседы расстроились.
Причиною тому было, что хозяйка стала часто прихварывать, и хотя болезнь
никому не казалась опасною, но она как-то сверх меры озабочивала всегда
милого и веселого дядю Никса.
Грубые мужчины, по своей тяжеломысленности, не знали, как объяснить и
чему приписать эту непостижимую и грустную перемену, но всепроницающие очи и
всезнающий ум женщин скоро разгадали тайну и объяснили ее кратким
определением: милый дядя Никс, по женским приметам, очень основательно
утешился.
Утешительница была в положении, которое не могло оставаться без
компрометирующего ее вдовство результата.
Все это происходило в то недавнее безалаберное, но живое время, когда
мы, по выражению нынешних безнатурных благоразумцев, "_захлебывались
либерализмом_", или, попросту сказать, бурлили, не зная сами, "что льзя, и
то, чего не можно".
В том из "больших центров", где невзначай произошел такой случай с
утешительною дамою, это неведение ходило бесшабашными волнами и проницало
всю глубь нашего мелкого житейского моря, которое не хитро на глазомер взять
от гребня его валов до самого дна. И на высоте и в преисподних творились
разные чудеса. О том, как околесили маленькие люди, мы более или менее
знаем, а что в этом же роде натворено людьми высших положений, это еще
едва-едва вылезает на свет. Во главе местной администрации нашего "центра"
тогда стоял высокородовитый генерал, самой необъятной непосредственности.
Его непосредственность была так велика, что он, например, мог судить о
книгах, не читая их, н притом судить очень оригинально. Так, например,
выдавая себя другом литературы, он говорил, что запретил бы только одну
вышедшую тогда книгу, - именно: "Историю конституций" А. В. Лохвицкого, но и
то запретил бы ее потому, что "все это уже старо и узко". В государственном
устройстве сановник метил гораздо дальше, чем брала эта книга. В семье он
желал видеть, чтобы дети росли на свободе без всякого "воспитания", и достиг
этого вполне в своих собственных детях, _таскающих_ его имя где попало и с
кем попало. Между множеством анекдотов его административной свистопляски
были известны его слова, что он "не только терпеть не может
низкопоклонников, но даже _любит, чтобы ему грубили_".
Находились люди, которые пробовали доставлять ему такое удовольствие,
и, к чести его сказать, он _иногда_ сносил это довольно терпеливо. Впрочем,
после стал обижаться. Но еще более, чем грубиянов, он любил людей
_неподзаконных_, то есть таких совершенных людей, которые любят становиться
выше закона, будучи сами себе закон. В таких людях на Руси, как известно,
недостатка кет, и сам высокий сановник тоже был из таких совершенных людей;
но он заблуждался, думая, что таковы же и все остальные современные ему
правители отдельных частей управления. Особенно же он ошибался в местном
владыке, которого всегда очень хвалил, говоря:
- C