ся, а потом вдруг давай ахать:
"Ай-ай-ай! - говорит, - какое ужасное дело! Беременна родная сестра его
жены. Боже, какая безнравственность!"
Я хотел в шутку - говорю:
"Ну, полноте, ваше преосвященство: что за важность !"
А он скроил этакую благочестивую мину и отвечает:
"Как что за важность! Ай-ай-ай! Беременна... родная сестра его жены...
и он хочет на ней жениться... на родной сестре своей жены... И вы, верховный
сановник и правитель, изволите сообщать об этом мне, вашему епархиальному
архиерею, и требуете, чтобы я вам дал на это разрешение! Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
Как вы могли за это взяться!"
Я говорю:
"Просят меня, ну и я прошу".
"Да помилуйте, мало ли о чем иногда просят! Нет, это ужасно, ужасно,
ужасно! Я, разумеется, не удивляюсь вашей всем известной доброте, притом же,
хотя вы и должны знать законы, но вы в военной службе служили и законов не
изучали".
Я говорю:
"Черт их знает, - я их действительно не знаю!"
"Ну, - он говорит, - это вас, конечно, и извиняет, но тот, кто вас об
этом просил, не извинителен. Удивляюсь, много удивляюсь, как он, зная
законы, мог решиться позволить себе беспокоить особу столь высокого, как вы,
звания такою беззаконною просьбою! Статочно ли это, чтобы вы, в вашем
положении, просили меня, архиерея, разрешить известному человеку жениться на
родной сестре его покойной жены! Ай-ай-ай! Надо его пощунять, да, пощунять
его, пощунять. Пожалуйста, ко мне его пришлите, - пришлите: я его у себя сам
погоняю. Ишь какой дерзкий, как он смел вас так подводить под такую
глупость! Пришлите! Этого без штрафа оставить нельзя".
И, передав с точностию речь архиерея, сановник отмахнул по-военному
рукою и добавил:
- Так вот, что теперь изволили заварить, то и извольте расхлебывать:
отправляйтесь к нему и извольте объясняться с ним сами, а я более - пас.
Да-с, я нас, пас, хоть бы у вас не одна свояченица, а полный дом женщин
сделались беременными.
Переконфуженный дядя Никс попробовал было отговориться, что уже лучше,
мол, все это бросить и не просить и не ехать объясняться, но сановник был не
так настроен.
- А нет-с, покорно вас благодарю, - отвечал он, - нет-с, извините, ведь
это я тут замешан, а я не хочу, чтобы это на мне и оставалось. Начали, так
надо доделывать. Он теперь еще, пожалуй, пойдет рассказывать, что я приезжал
по такому делу... Нет-с, вы начали - вы и кончайте: извольте ехать, да-с, и
даже немедленно извольте ехать. Завтра именно извольте ехать и объясняйтесь
с ним как знаете, только чтобы я тут был ни при чем. Он мне, может быть, сто
раз повторил, чтобы вас прислать, и я вас посылаю, да, сейчас извольте
ехать, сейчас!
- Завтра, - говорит дядя Никс.
- Нет-с, сейчас, сейчас, сию минуту! Я имею основание не хотеть, чтобы
такое скандальное дело за мною числилось, и я вас прошу, я вам, наконец,
_приказываю_ от этого скандального дела меня очистить.
Дядя Никс насилу мог отпроситься отложить свою явку владыке до завтра.
Он провел самую беспокойную ночь, скрывая от семейных причину своей тревоги,
но открыл ее одному из близких друзей и все у него допытывался мнения, как
тот думает: "съест или не съест его завтра разгневанный епископ?"
Но вопрошаемый знал об этом столько же, как вопрошавший, и рассуждал,
что "пожалуй, съест, а пожалуй, и не съест".
Шутя, они даже по пальцам гадали, но ничего не
"Ай-ай-ай! - говорит, - какое ужасное дело! Беременна родная сестра его
жены. Боже, какая безнравственность!"
Я хотел в шутку - говорю:
"Ну, полноте, ваше преосвященство: что за важность !"
А он скроил этакую благочестивую мину и отвечает:
"Как что за важность! Ай-ай-ай! Беременна... родная сестра его жены...
и он хочет на ней жениться... на родной сестре своей жены... И вы, верховный
сановник и правитель, изволите сообщать об этом мне, вашему епархиальному
архиерею, и требуете, чтобы я вам дал на это разрешение! Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
Как вы могли за это взяться!"
Я говорю:
"Просят меня, ну и я прошу".
"Да помилуйте, мало ли о чем иногда просят! Нет, это ужасно, ужасно,
ужасно! Я, разумеется, не удивляюсь вашей всем известной доброте, притом же,
хотя вы и должны знать законы, но вы в военной службе служили и законов не
изучали".
Я говорю:
"Черт их знает, - я их действительно не знаю!"
"Ну, - он говорит, - это вас, конечно, и извиняет, но тот, кто вас об
этом просил, не извинителен. Удивляюсь, много удивляюсь, как он, зная
законы, мог решиться позволить себе беспокоить особу столь высокого, как вы,
звания такою беззаконною просьбою! Статочно ли это, чтобы вы, в вашем
положении, просили меня, архиерея, разрешить известному человеку жениться на
родной сестре его покойной жены! Ай-ай-ай! Надо его пощунять, да, пощунять
его, пощунять. Пожалуйста, ко мне его пришлите, - пришлите: я его у себя сам
погоняю. Ишь какой дерзкий, как он смел вас так подводить под такую
глупость! Пришлите! Этого без штрафа оставить нельзя".
И, передав с точностию речь архиерея, сановник отмахнул по-военному
рукою и добавил:
- Так вот, что теперь изволили заварить, то и извольте расхлебывать:
отправляйтесь к нему и извольте объясняться с ним сами, а я более - пас.
Да-с, я нас, пас, хоть бы у вас не одна свояченица, а полный дом женщин
сделались беременными.
Переконфуженный дядя Никс попробовал было отговориться, что уже лучше,
мол, все это бросить и не просить и не ехать объясняться, но сановник был не
так настроен.
- А нет-с, покорно вас благодарю, - отвечал он, - нет-с, извините, ведь
это я тут замешан, а я не хочу, чтобы это на мне и оставалось. Начали, так
надо доделывать. Он теперь еще, пожалуй, пойдет рассказывать, что я приезжал
по такому делу... Нет-с, вы начали - вы и кончайте: извольте ехать, да-с, и
даже немедленно извольте ехать. Завтра именно извольте ехать и объясняйтесь
с ним как знаете, только чтобы я тут был ни при чем. Он мне, может быть, сто
раз повторил, чтобы вас прислать, и я вас посылаю, да, сейчас извольте
ехать, сейчас!
- Завтра, - говорит дядя Никс.
- Нет-с, сейчас, сейчас, сию минуту! Я имею основание не хотеть, чтобы
такое скандальное дело за мною числилось, и я вас прошу, я вам, наконец,
_приказываю_ от этого скандального дела меня очистить.
Дядя Никс насилу мог отпроситься отложить свою явку владыке до завтра.
Он провел самую беспокойную ночь, скрывая от семейных причину своей тревоги,
но открыл ее одному из близких друзей и все у него допытывался мнения, как
тот думает: "съест или не съест его завтра разгневанный епископ?"
Но вопрошаемый знал об этом столько же, как вопрошавший, и рассуждал,
что "пожалуй, съест, а пожалуй, и не съест".
Шутя, они даже по пальцам гадали, но ничего не