где тоже исцелевали _первые_, кто успевал войти по
возмущении воды.
Ехали орловские купцы через Ливны и через Елец, претерпевая большие
затруднения, и совершенно измучились, пока достигли к угоднику. Но улучить
"первый случай" у угодника оказалось невозможным. Народу собралась такая
область, что и думать нечего было протолкаться в храм, ко всенощной под
"открытный день", когда, собственно, и есть "первый случай", - то есть
когда от новых мощей исходит самая большая сила.
Купец и жена его были в отчаянии, - равнодушнее всех была дочка,
которая не знала, чего она лишалася. Надежд никаких не было помочь горю, -
столько было знати, с такими фамилиями, а они простые купцы, которые хотя
в своем месте что-нибудь и значили, но здесь, в таком скоплении
христианского величия, совсем потерялися. И вот однажды, сидя в горе под
своею кибиточкою за чаем на постоялом дворе, жалуется патриарх жене, что
уже и надежды никакой не полагает достигнуть до святого гроба ни в первых,
ни во вторых, а разве доведется как-нибудь в самых последних, вместе с
ниварями и рыбарями, то есть вообще с простым народом. А тогда уже какая
радость: и полиция освирепеет, и духовенство заморится - вдоволь
помолиться не даст, а совать станет. И вообще тогда все не то, когда уже
приложится столько тысяч уст всякого народа. В таковых видах можно было и
после приехать, а они не того доспевали: они ехали, томились, дома дело на
приказчицкие руки бросили и дорогою за все втридорога платили, и вот тебе
вдруг какое утешение.
Пробовал купец раз и два достигнуть до дьяконов - готов был дать
благодарность, но и думать нечего, - с одной стороны одно стеснение, в
виде жандарма с белой рукавицею или казака с плетью (их тоже пришло к
открытию мощей множество), а с другой - еще опаснее, что задавит сам
православный народушко, который волновался, как океан. Уже и были "разы",
и даже во множестве, и вчера, и сегодня. Шарахнутся где-нибудь добрые
христиане от взмаха казачьей нагайки целой стеною в пять, в шесть сот
человек, и как попрут да поналяжут стеной дружненько, так из середины
только стон да пах пойдет, а потом, по освобождении, много видано женского
уха в серьгах рваного и персты из-под колец верчены, а две-три души и
совсем богу проставлялись.
Купец все эти трудности и высказывает за чаем жене и дочери, для
которой особенно надо было улучить первые силы, а какой-то "пустошный
человек", неведомо, городского или сельского звания, все между разными
кибитками ходит под сараем да как будто засматривает на орловских купцов с
намерением.
"Пустошных людей" тогда тоже собралось здесь много. Им не только было
свое место на этом пиршестве веры, но они даже находили здесь себе хорошие
занятия; а потому понахлынули сюда в изобилии из разных мест, и особенно
из городов, прославленных своими воровскими людьми, то есть из Орла, Кром,
Ельца и из Ливен, где славились большие мастера чудеса строить. Все
сошедшиеся сюда пустошные люди искали себе своих промыслов. Отважнейшие из
них действовали строем, располагаясь кучами в толпах, где удобно было при
содействии казака произвести натиск и смятение и во время суматохи
обыскать чужие карманы, сорвать часы, поясные пряжки и повыдергать серьги
из ушей; а люди более степенные ходили в одиночку по дворам, жаловались на
убожество, "сказывали сны и чудеса", пре
возмущении воды.
Ехали орловские купцы через Ливны и через Елец, претерпевая большие
затруднения, и совершенно измучились, пока достигли к угоднику. Но улучить
"первый случай" у угодника оказалось невозможным. Народу собралась такая
область, что и думать нечего было протолкаться в храм, ко всенощной под
"открытный день", когда, собственно, и есть "первый случай", - то есть
когда от новых мощей исходит самая большая сила.
Купец и жена его были в отчаянии, - равнодушнее всех была дочка,
которая не знала, чего она лишалася. Надежд никаких не было помочь горю, -
столько было знати, с такими фамилиями, а они простые купцы, которые хотя
в своем месте что-нибудь и значили, но здесь, в таком скоплении
христианского величия, совсем потерялися. И вот однажды, сидя в горе под
своею кибиточкою за чаем на постоялом дворе, жалуется патриарх жене, что
уже и надежды никакой не полагает достигнуть до святого гроба ни в первых,
ни во вторых, а разве доведется как-нибудь в самых последних, вместе с
ниварями и рыбарями, то есть вообще с простым народом. А тогда уже какая
радость: и полиция освирепеет, и духовенство заморится - вдоволь
помолиться не даст, а совать станет. И вообще тогда все не то, когда уже
приложится столько тысяч уст всякого народа. В таковых видах можно было и
после приехать, а они не того доспевали: они ехали, томились, дома дело на
приказчицкие руки бросили и дорогою за все втридорога платили, и вот тебе
вдруг какое утешение.
Пробовал купец раз и два достигнуть до дьяконов - готов был дать
благодарность, но и думать нечего, - с одной стороны одно стеснение, в
виде жандарма с белой рукавицею или казака с плетью (их тоже пришло к
открытию мощей множество), а с другой - еще опаснее, что задавит сам
православный народушко, который волновался, как океан. Уже и были "разы",
и даже во множестве, и вчера, и сегодня. Шарахнутся где-нибудь добрые
христиане от взмаха казачьей нагайки целой стеною в пять, в шесть сот
человек, и как попрут да поналяжут стеной дружненько, так из середины
только стон да пах пойдет, а потом, по освобождении, много видано женского
уха в серьгах рваного и персты из-под колец верчены, а две-три души и
совсем богу проставлялись.
Купец все эти трудности и высказывает за чаем жене и дочери, для
которой особенно надо было улучить первые силы, а какой-то "пустошный
человек", неведомо, городского или сельского звания, все между разными
кибитками ходит под сараем да как будто засматривает на орловских купцов с
намерением.
"Пустошных людей" тогда тоже собралось здесь много. Им не только было
свое место на этом пиршестве веры, но они даже находили здесь себе хорошие
занятия; а потому понахлынули сюда в изобилии из разных мест, и особенно
из городов, прославленных своими воровскими людьми, то есть из Орла, Кром,
Ельца и из Ливен, где славились большие мастера чудеса строить. Все
сошедшиеся сюда пустошные люди искали себе своих промыслов. Отважнейшие из
них действовали строем, располагаясь кучами в толпах, где удобно было при
содействии казака произвести натиск и смятение и во время суматохи
обыскать чужие карманы, сорвать часы, поясные пряжки и повыдергать серьги
из ушей; а люди более степенные ходили в одиночку по дворам, жаловались на
убожество, "сказывали сны и чудеса", пре