сектант или
бежал церковности. Нет, он даже ходил к отцу Петру в Борисоглебский собор
"совесть поверять". Придет и скажет:
- Посрамите меня, батюшка, что-то себе очень не нравлюсь.
Я помню этого отца Петра, который к нам хаживал, и однажды, когда мой
отец сказал ему к какому-то слову, что Голован, кажется, человек
превосходной совести, то отец Петр отвечал:
- Не сомневайтесь; его совесть снега белей.
Голован любил возвышенные мысли и знал _Поппе_ (*26), но не так, как
обыкновенно знают писателя люди, _прочитавшие_ его произведение. Нет;
Голован, одобрив "Опыт о человеке", подаренный ему тем же Алексеем
Петровичем Ермоловым (*27), знал всю поэму _наизусть_. И я помню, как он,
бывало, слушает, стоя у притолки, рассказ о каком-нибудь новом грустном
происшествии и, вдруг воздохнув, отвечает:
Любезный Болинброк, гордыня в нас одна
Всех заблуждений сих неистовых вина.
Читатель напрасно стал бы удивляться, что такой человек, как Голован,
перекидывался стихами _Поппе_. Тогда было время жестокое, но поэзия была в
моде, и ее великое слово было дорого даже мужам кровей. От господ это
снисходило до плебса. Но теперь я дохожу до самого большого казуса в
истории Голована - такого казуса, который уже несомненно бросал на него
двусмысленный свет, даже в глазах людей, не склонных верить всякому
вздору. Голован представлялся не чистым в каком-то отдаленном прошлом. Это
оказалось вдруг, но в самых резких видах. Появилась на стогнах Орла
личность, которая ни в чьих глазах ничего не значила, но на Голована
заявляла могущественные нрава и обходилась с ним с невероятной наглостью.
Эта личность и история ее появления есть довольно характерный эпизод из
истории тогдашних нравов и не лишенная колорита бытовая картинка. А потому
- прошу минуту внимания в сторону, - немножко вдаль от Орла, в края еще
более теплые, к тихоструйной реке в ковровых берегах, на народный "пир
веры", где нет места деловой, будничной жизни; где все, _решительно все_,
проходит через своеобычную религиозность, которая и придает всему свою
особенную рельефность и живость. Мы должны побывать при открытии мощей
нового угодника (*28), что составляло для самых разнообразных
представителей тогдашнего общества событие величайшего значения. Для
простого же народа это была эпопея, или, как говорил один тогдашний вития,
- "свершался священный пир веры".
8
Такого движения, которое началось ко времени открытия торжества, не
может передать ни одно из напечатанных в то время сказаний. Живая, во
низменная дела сторона от них уходила. Это не было нынешнее спокойное
путешествие в почтовых экипажах или по железным дорогам с остановками в
благоустроенных гостиницах, где есть все нужное, и за сходную цену. Тогда
путешествие было подвигом, и в этом случае благочестивым подвигом,
которого, впрочем, и стоило ожидаемое торжественное событие в церкви. В
нем было также много поэзии, - и опять-таки особенной - пестрой и
проникнутой разнообразными переливами церковно-бытовой жизни, ограниченной
народной наивности и бесконечных стремлений живого духа.
Из Орла к этому торжеству отправилось множество народа. Больше всего,
разумеется, усердствовало купечество, но не отставали и средней руки
помещики, особенно же валил простой народ. Эти шли пешком. Только те, кто
вез "для цельбы" н
бежал церковности. Нет, он даже ходил к отцу Петру в Борисоглебский собор
"совесть поверять". Придет и скажет:
- Посрамите меня, батюшка, что-то себе очень не нравлюсь.
Я помню этого отца Петра, который к нам хаживал, и однажды, когда мой
отец сказал ему к какому-то слову, что Голован, кажется, человек
превосходной совести, то отец Петр отвечал:
- Не сомневайтесь; его совесть снега белей.
Голован любил возвышенные мысли и знал _Поппе_ (*26), но не так, как
обыкновенно знают писателя люди, _прочитавшие_ его произведение. Нет;
Голован, одобрив "Опыт о человеке", подаренный ему тем же Алексеем
Петровичем Ермоловым (*27), знал всю поэму _наизусть_. И я помню, как он,
бывало, слушает, стоя у притолки, рассказ о каком-нибудь новом грустном
происшествии и, вдруг воздохнув, отвечает:
Любезный Болинброк, гордыня в нас одна
Всех заблуждений сих неистовых вина.
Читатель напрасно стал бы удивляться, что такой человек, как Голован,
перекидывался стихами _Поппе_. Тогда было время жестокое, но поэзия была в
моде, и ее великое слово было дорого даже мужам кровей. От господ это
снисходило до плебса. Но теперь я дохожу до самого большого казуса в
истории Голована - такого казуса, который уже несомненно бросал на него
двусмысленный свет, даже в глазах людей, не склонных верить всякому
вздору. Голован представлялся не чистым в каком-то отдаленном прошлом. Это
оказалось вдруг, но в самых резких видах. Появилась на стогнах Орла
личность, которая ни в чьих глазах ничего не значила, но на Голована
заявляла могущественные нрава и обходилась с ним с невероятной наглостью.
Эта личность и история ее появления есть довольно характерный эпизод из
истории тогдашних нравов и не лишенная колорита бытовая картинка. А потому
- прошу минуту внимания в сторону, - немножко вдаль от Орла, в края еще
более теплые, к тихоструйной реке в ковровых берегах, на народный "пир
веры", где нет места деловой, будничной жизни; где все, _решительно все_,
проходит через своеобычную религиозность, которая и придает всему свою
особенную рельефность и живость. Мы должны побывать при открытии мощей
нового угодника (*28), что составляло для самых разнообразных
представителей тогдашнего общества событие величайшего значения. Для
простого же народа это была эпопея, или, как говорил один тогдашний вития,
- "свершался священный пир веры".
8
Такого движения, которое началось ко времени открытия торжества, не
может передать ни одно из напечатанных в то время сказаний. Живая, во
низменная дела сторона от них уходила. Это не было нынешнее спокойное
путешествие в почтовых экипажах или по железным дорогам с остановками в
благоустроенных гостиницах, где есть все нужное, и за сходную цену. Тогда
путешествие было подвигом, и в этом случае благочестивым подвигом,
которого, впрочем, и стоило ожидаемое торжественное событие в церкви. В
нем было также много поэзии, - и опять-таки особенной - пестрой и
проникнутой разнообразными переливами церковно-бытовой жизни, ограниченной
народной наивности и бесконечных стремлений живого духа.
Из Орла к этому торжеству отправилось множество народа. Больше всего,
разумеется, усердствовало купечество, но не отставали и средней руки
помещики, особенно же валил простой народ. Эти шли пешком. Только те, кто
вез "для цельбы" н