а ему
видны были все зодии. Как только прибежит от хозяина, где работал медную
работу, - сейчас проскользнет через свою горенку и уже лезет из слухового
окна на крышу, и если есть на небе звезды, он целые ночи сидит и все
смотрит. Ему это могли бы простить, если бы он был ученый или, по крайней
мере, немец, но как он был простой русский человек - его долго отучали, не
раз доставали шестами и бросали навозом и дохлой кошкой, но он ничему не
внимал и даже не замечал, как его тычут. Все, смеясь, звали его
"Астроном", а он и в самом деле был астроном [я и мои товарищ по гимназии,
нынче известный русский математик К.Д.Краевич (*24), знавали этого антика
в конце сороковых годов, когда мы были в третьем классе Орловской гимназии
и жили вместе в доме Лосевых; "Антон-астроном" (тогда уже престарелый)
действительно имел кое-какие понятия о небесных светилах и о законах
вращения, но главное, что было интересно: он сам приготовлял для своих
труб стекла, отшлифовывая их песком и камнем, из донышек толстых
хрустальных стаканов, и через них он оглядывал целое небо... жил он нищим,
но не чувствовал своей нищеты, потому что находился в постоянном восторге
от "зодии" (прим.авт.)]. Человек он был тихий и очень честный, но
вольнодумец; уверял, что земля вертится и что мы бываем на ней вниз
головами. За эту последнюю очевидную несообразность Антон был бит и
признан дурачком, а потом, как дурачок, стал пользоваться свободою
мышления, составляющего привилегию этого выгодного у нас звания, и заходил
до невероятного. Он не признавал седьмин Даниила прореченными на русское
царство (*25), говорил, что "зверь десятирогий" заключается в одной
аллегории, а зверь медведица - астрономическая фигура, которая есть в его
планах. Так же он вовсе неправославно разумел о "крыле орла", о фиалах и о
печати антихристовой. Но ему, как слабоумному, все это уже прощалось. Он
был не женат, потому что ему некогда было жениться и нечем было бы кормить
жену, - да и какая же дура решилась бы выйти за астронома? Голован же был
в полном уме, но не только водился с астрономом, а и не шутил над ним; их
даже видали ночами вместе на астрономовой крыше, как они, то один, то
другой, переменяясь, посматривали в плезирную трубу на зодии. Понятно, что
за мысли могли внушать эти две стоящие ночью у трубы фигуры, вокруг
которых работали мечтательное суеверие, медицинская поэзия, религиозный
бред и недоумение... И, наконец, сами обстоятельства ставили Голована в
несколько странное положение: неизвестно было - какого он прихода...
Холодная хибара его торчала на таком отлете, что никакие духовные стратеги
не могли ее присчитать к своему ведению, а сам Голован об этом не
заботился, и если его уже очень докучно расспрашивали о приходе, отвечал:
- Я из прихода творца-вседержителя, - а такого храма во всем Орле не
было.
Жильят, в ответ на предлагаемый ему вопрос, где его приход, только
поднимал вверх палец и, указав на небо, говорил:
- Вон там, - но сущность обоих этих ответов одинакова.
Голован любил слушать о всякой вере, но своих мнений на этот счет как
будто не имел, и на случай неотступного вопроса: "Како веруеши?" - читал:
"Верую во единого бога-отца, вседержителя творца, видимым же всем и
невидимым".
Это, разумеется, уклончивость.
Впрочем, напрасно бы кто-нибудь подумал, что Голован был
видны были все зодии. Как только прибежит от хозяина, где работал медную
работу, - сейчас проскользнет через свою горенку и уже лезет из слухового
окна на крышу, и если есть на небе звезды, он целые ночи сидит и все
смотрит. Ему это могли бы простить, если бы он был ученый или, по крайней
мере, немец, но как он был простой русский человек - его долго отучали, не
раз доставали шестами и бросали навозом и дохлой кошкой, но он ничему не
внимал и даже не замечал, как его тычут. Все, смеясь, звали его
"Астроном", а он и в самом деле был астроном [я и мои товарищ по гимназии,
нынче известный русский математик К.Д.Краевич (*24), знавали этого антика
в конце сороковых годов, когда мы были в третьем классе Орловской гимназии
и жили вместе в доме Лосевых; "Антон-астроном" (тогда уже престарелый)
действительно имел кое-какие понятия о небесных светилах и о законах
вращения, но главное, что было интересно: он сам приготовлял для своих
труб стекла, отшлифовывая их песком и камнем, из донышек толстых
хрустальных стаканов, и через них он оглядывал целое небо... жил он нищим,
но не чувствовал своей нищеты, потому что находился в постоянном восторге
от "зодии" (прим.авт.)]. Человек он был тихий и очень честный, но
вольнодумец; уверял, что земля вертится и что мы бываем на ней вниз
головами. За эту последнюю очевидную несообразность Антон был бит и
признан дурачком, а потом, как дурачок, стал пользоваться свободою
мышления, составляющего привилегию этого выгодного у нас звания, и заходил
до невероятного. Он не признавал седьмин Даниила прореченными на русское
царство (*25), говорил, что "зверь десятирогий" заключается в одной
аллегории, а зверь медведица - астрономическая фигура, которая есть в его
планах. Так же он вовсе неправославно разумел о "крыле орла", о фиалах и о
печати антихристовой. Но ему, как слабоумному, все это уже прощалось. Он
был не женат, потому что ему некогда было жениться и нечем было бы кормить
жену, - да и какая же дура решилась бы выйти за астронома? Голован же был
в полном уме, но не только водился с астрономом, а и не шутил над ним; их
даже видали ночами вместе на астрономовой крыше, как они, то один, то
другой, переменяясь, посматривали в плезирную трубу на зодии. Понятно, что
за мысли могли внушать эти две стоящие ночью у трубы фигуры, вокруг
которых работали мечтательное суеверие, медицинская поэзия, религиозный
бред и недоумение... И, наконец, сами обстоятельства ставили Голована в
несколько странное положение: неизвестно было - какого он прихода...
Холодная хибара его торчала на таком отлете, что никакие духовные стратеги
не могли ее присчитать к своему ведению, а сам Голован об этом не
заботился, и если его уже очень докучно расспрашивали о приходе, отвечал:
- Я из прихода творца-вседержителя, - а такого храма во всем Орле не
было.
Жильят, в ответ на предлагаемый ему вопрос, где его приход, только
поднимал вверх палец и, указав на небо, говорил:
- Вон там, - но сущность обоих этих ответов одинакова.
Голован любил слушать о всякой вере, но своих мнений на этот счет как
будто не имел, и на случай неотступного вопроса: "Како веруеши?" - читал:
"Верую во единого бога-отца, вседержителя творца, видимым же всем и
невидимым".
Это, разумеется, уклончивость.
Впрочем, напрасно бы кто-нибудь подумал, что Голован был