беими руками и
повалился.
Увидев это, Панька про все позабыл, выскочил и стал звать косаря.
Парни взяли Голована и перетащили к нему в избу, а он здесь пришел в
себя, велел достать из коробки два полотенца и скрутить ему порез как
можно крепче. Они стянули его изо всей силы, так что кровь перестала.
Тогда Голован велел им поставить около него ведерце с водою и ковшик, а
самим идти к своим делам, и никому про то, что было, не сказывать. Они же
пошли и, трясясь от ужасти, всем рассказали. А услыхавшие про это сразу
догадались, что Голован это сделал неспроста, а что он таким образом,
изболясь за людей, бросил язве шмат своего тела на тот конец, чтобы он
прошел жертвицей по всем русским рекам из малого Орлика в Оку, из Оки в
Волгу, по всей Руси великой до широкого Каспия, и тем Голован за всех
отстрадал, а сам он от этого не умрет, потому что у него в руках аптекарев
живой камень и он человек "несмертельный".
Сказ этот пришел всем по мысли, да и предсказание оправдалось. Голован
не умер от своей страшной раны. Лихая же хвороба после этой жертвы
действительно прекратилась, и настали дни успокоения: поля и луга
уклочились густой зеленью, и привольно стало по ним разъезжать молодому
Егорию светлохраброму, по локоть руки в красном золоте, по колени ноги в
чистом серебре, во лбу солнце, в тылу месяц, а по концам звезды перехожие.
Отбелились холсты свежею юрьевой росою (*19), выехал вместо витязя Егория
в поле Иеремия пророк с тяжелым ярмом, волоча сохи да бороны, засвистали
соловьи в Борисов день, утешая мученика, стараниями святой Мавры засинела
крепкая рассада, прошел Зосима святой с долгим костылем, в набалдашнике
пчелиную матку пронес; минул день Ивана Богословца, "Николина батюшки", и
сам Никола отпразднован, и стал на дворе Симон Зилот, когда земля
именинница. На землины именины Голован вылез на завалинку и с той поры
мало-помалу ходить начал и снова за свое дело принялся. Здоровье его,
по-видимому, нимало не пострадало, но только он "шкандыбать" стал - на
левую ножку подпрыгивал.
О трогательности и отваге его кровавого над собою поступка люди,
вероятно, имели высокое мнение, но судили о нем так, как я сказал:
естественных причин ему не доискивались, а, окутав все своею фантазиею,
сочинили из естественного события баснословную легенду, а из простого,
великодушного Голована сделали мифическое лицо, что-то вроде волхва,
кудесника, который обладал неодолимым талисманом и мог на все отважиться и
нигде не погибнуть.
Знал или не знал Голован, что ему присвоивала такие дела людская молва,
- мне неизвестно. Однако я думаю, что он знал, потому что к нему очень
часто обращались с такими просьбами и вопросами, с которыми можно
обращаться только к доброму волшебнику. И он на многие такие вопросы давал
"помогательные советы", и вообще ни за какой спрос не сердился. Бывал он
по слободам и за коровьего врача, и за людского лекаря, и за инженера, и
за звездочия, и за аптекаря. Он умел сводить шелуди и коросту опять-таки
какою-то "ермоловской мазью", которая стоила один медный грош на трех
человек; вынимал соленым огурцом жар из головы; знал, что травы надо
собирать с Ивана до полу-Петра (*20), и отлично "воду показывал", то есть
где можно колодец рыть. Но это он мог, впрочем, не во всякое время, а
только с начала июня до св.Федора Колодезника,
повалился.
Увидев это, Панька про все позабыл, выскочил и стал звать косаря.
Парни взяли Голована и перетащили к нему в избу, а он здесь пришел в
себя, велел достать из коробки два полотенца и скрутить ему порез как
можно крепче. Они стянули его изо всей силы, так что кровь перестала.
Тогда Голован велел им поставить около него ведерце с водою и ковшик, а
самим идти к своим делам, и никому про то, что было, не сказывать. Они же
пошли и, трясясь от ужасти, всем рассказали. А услыхавшие про это сразу
догадались, что Голован это сделал неспроста, а что он таким образом,
изболясь за людей, бросил язве шмат своего тела на тот конец, чтобы он
прошел жертвицей по всем русским рекам из малого Орлика в Оку, из Оки в
Волгу, по всей Руси великой до широкого Каспия, и тем Голован за всех
отстрадал, а сам он от этого не умрет, потому что у него в руках аптекарев
живой камень и он человек "несмертельный".
Сказ этот пришел всем по мысли, да и предсказание оправдалось. Голован
не умер от своей страшной раны. Лихая же хвороба после этой жертвы
действительно прекратилась, и настали дни успокоения: поля и луга
уклочились густой зеленью, и привольно стало по ним разъезжать молодому
Егорию светлохраброму, по локоть руки в красном золоте, по колени ноги в
чистом серебре, во лбу солнце, в тылу месяц, а по концам звезды перехожие.
Отбелились холсты свежею юрьевой росою (*19), выехал вместо витязя Егория
в поле Иеремия пророк с тяжелым ярмом, волоча сохи да бороны, засвистали
соловьи в Борисов день, утешая мученика, стараниями святой Мавры засинела
крепкая рассада, прошел Зосима святой с долгим костылем, в набалдашнике
пчелиную матку пронес; минул день Ивана Богословца, "Николина батюшки", и
сам Никола отпразднован, и стал на дворе Симон Зилот, когда земля
именинница. На землины именины Голован вылез на завалинку и с той поры
мало-помалу ходить начал и снова за свое дело принялся. Здоровье его,
по-видимому, нимало не пострадало, но только он "шкандыбать" стал - на
левую ножку подпрыгивал.
О трогательности и отваге его кровавого над собою поступка люди,
вероятно, имели высокое мнение, но судили о нем так, как я сказал:
естественных причин ему не доискивались, а, окутав все своею фантазиею,
сочинили из естественного события баснословную легенду, а из простого,
великодушного Голована сделали мифическое лицо, что-то вроде волхва,
кудесника, который обладал неодолимым талисманом и мог на все отважиться и
нигде не погибнуть.
Знал или не знал Голован, что ему присвоивала такие дела людская молва,
- мне неизвестно. Однако я думаю, что он знал, потому что к нему очень
часто обращались с такими просьбами и вопросами, с которыми можно
обращаться только к доброму волшебнику. И он на многие такие вопросы давал
"помогательные советы", и вообще ни за какой спрос не сердился. Бывал он
по слободам и за коровьего врача, и за людского лекаря, и за инженера, и
за звездочия, и за аптекаря. Он умел сводить шелуди и коросту опять-таки
какою-то "ермоловской мазью", которая стоила один медный грош на трех
человек; вынимал соленым огурцом жар из головы; знал, что травы надо
собирать с Ивана до полу-Петра (*20), и отлично "воду показывал", то есть
где можно колодец рыть. Но это он мог, впрочем, не во всякое время, а
только с начала июня до св.Федора Колодезника,