росторно, что он чуть ли не сам-друг с пономарем по всей
церкви расхаживал и смотрел, как смело на амвон церковная мышь выбегала и
опять под амвон пряталась. И стало это перегудинскому попу, наконец, очень
досадно, но он мог лютовать на своего парипсянского соседа, отца Савву,
сколько хотел, а вреда ему никакого сделать не мог, потому что нечем ему
было под отца Савву подкопаться, да и архиерей стоял за Савву до того, что
оправдал его даже в той великой вине, что он переменил настроение казака
Оселедца, копа грошей которого пошла не на дзвин, а на школу. Долго
перегудинский поп это терпел, довольствуясь только тем, что сочинял на Савву
какие-нибудь нескладицы вроде того, что он чародей и его крестная матка была
всем известная в молодости гулячка и до сих пор остается ведьмой, потому что
никому на духу не кается и не может умереть, ибо в писании сказано: "не
хощет бог смерти грешника", но хочет, чтоб он обратился. А она не
обращается, - говеет, а на дух не ходит.
Это таки и была правда: старая Керасивна, давно оставившая все свои
слабости, хоть и жила честно и богобоязненно, но к исповеди не ходила. Ну и
возродились опять толки, что она ведьма и что, может быть, и вправду
пан-отец Савва хорош "за ее помогай".
Стал такой говор, а тут к делу подоспел другой пустой случай: стало у
коров молоко пропадать... Кто этому мог быть виноват, как не ведьма; а кто
еще большая ведьма, как не старая Керасивна, которая, всем известно, на
целое село мару напускала, мужа чертом оборачивала и теперь пережила на селе
всех своих сверстников и ровесников и все живет и ни исповедоваться, ни
умирать не хочет.
Надо было довести ее до того и до другого, и за это взялись несколько
добрых людей, давших себе слово: кто первый встретит старую Керасивну в
темном месте, - ударить ее, - как надлежит настоящему православному
христианину бить ведьму, - один раз чем попало _наотмашь_ и сказать ей:
- Издыхай, а то еще бить буду.
И одному из тех богочтителей, которые взялись за такой подвиг,
посчастливилось: повстречал он старую Керасивну в безлюдном закоулке и
сподобился так угостить ее с одного приема, что она тут же кувырнулась
ничком и простонала:
- Ой, умираю: зовите попа - исповедаться хочу. Сразу ведьма узнала, за
что ее ударили! Но чуть перетащили ее домой и прибежал к ней в перепуге отец
Савва, она опять передумала и начала оттягивать:
- Мне у тебя, - говорит, - нельзя исповедоваться, - твоя исповедь не
пользует, - хочу другого попа!
Добрый отец Савва сейчас же на своей лошадке послал в Перегуды за своим
порицателем - тамошним священником, и одного опасался, что тот закобенится и
не приедет; но опасение это было напрасно: перегудинский поп приехал, вошел
к умирающей и оставался с нею долго, долго; а потом вышел из хаты на
крылечко, заложил дароносицу за пазуху и ну заливаться самым непристойным
смехом. Так смеется, так смеется, что и унять его нельзя, и люди смотрят на
него и понять не могут: к чему это статочно.
- Да ну бо, - годи вам, пан-отче: что-то вы так смиетесь, що нам аж
страшно, - говорят ему люди. А он отвечает:
- О, то же оно так и надлежит, щобы вам було страшно; да щобы всим
страшно було - на весь крещеный мир, бо у вас тут такое поганство завелось,
якого от самого первого дня - от святого князя Владимира не було.
церкви расхаживал и смотрел, как смело на амвон церковная мышь выбегала и
опять под амвон пряталась. И стало это перегудинскому попу, наконец, очень
досадно, но он мог лютовать на своего парипсянского соседа, отца Савву,
сколько хотел, а вреда ему никакого сделать не мог, потому что нечем ему
было под отца Савву подкопаться, да и архиерей стоял за Савву до того, что
оправдал его даже в той великой вине, что он переменил настроение казака
Оселедца, копа грошей которого пошла не на дзвин, а на школу. Долго
перегудинский поп это терпел, довольствуясь только тем, что сочинял на Савву
какие-нибудь нескладицы вроде того, что он чародей и его крестная матка была
всем известная в молодости гулячка и до сих пор остается ведьмой, потому что
никому на духу не кается и не может умереть, ибо в писании сказано: "не
хощет бог смерти грешника", но хочет, чтоб он обратился. А она не
обращается, - говеет, а на дух не ходит.
Это таки и была правда: старая Керасивна, давно оставившая все свои
слабости, хоть и жила честно и богобоязненно, но к исповеди не ходила. Ну и
возродились опять толки, что она ведьма и что, может быть, и вправду
пан-отец Савва хорош "за ее помогай".
Стал такой говор, а тут к делу подоспел другой пустой случай: стало у
коров молоко пропадать... Кто этому мог быть виноват, как не ведьма; а кто
еще большая ведьма, как не старая Керасивна, которая, всем известно, на
целое село мару напускала, мужа чертом оборачивала и теперь пережила на селе
всех своих сверстников и ровесников и все живет и ни исповедоваться, ни
умирать не хочет.
Надо было довести ее до того и до другого, и за это взялись несколько
добрых людей, давших себе слово: кто первый встретит старую Керасивну в
темном месте, - ударить ее, - как надлежит настоящему православному
христианину бить ведьму, - один раз чем попало _наотмашь_ и сказать ей:
- Издыхай, а то еще бить буду.
И одному из тех богочтителей, которые взялись за такой подвиг,
посчастливилось: повстречал он старую Керасивну в безлюдном закоулке и
сподобился так угостить ее с одного приема, что она тут же кувырнулась
ничком и простонала:
- Ой, умираю: зовите попа - исповедаться хочу. Сразу ведьма узнала, за
что ее ударили! Но чуть перетащили ее домой и прибежал к ней в перепуге отец
Савва, она опять передумала и начала оттягивать:
- Мне у тебя, - говорит, - нельзя исповедоваться, - твоя исповедь не
пользует, - хочу другого попа!
Добрый отец Савва сейчас же на своей лошадке послал в Перегуды за своим
порицателем - тамошним священником, и одного опасался, что тот закобенится и
не приедет; но опасение это было напрасно: перегудинский поп приехал, вошел
к умирающей и оставался с нею долго, долго; а потом вышел из хаты на
крылечко, заложил дароносицу за пазуху и ну заливаться самым непристойным
смехом. Так смеется, так смеется, что и унять его нельзя, и люди смотрят на
него и понять не могут: к чему это статочно.
- Да ну бо, - годи вам, пан-отче: что-то вы так смиетесь, що нам аж
страшно, - говорят ему люди. А он отвечает:
- О, то же оно так и надлежит, щобы вам було страшно; да щобы всим
страшно було - на весь крещеный мир, бо у вас тут такое поганство завелось,
якого от самого первого дня - от святого князя Владимира не було.