ить, что должен был почувствовать при таком
открытии отец Савва. Он сначала было принял это за болезненный бред
умирающей - даже улыбнулся на ее слова и сказал:
- Полно, полно, крестнинькая: как же я некрещеный, когда ты моя
крестная?
Но Керасивна обнаруживала полную ясность ума и последовательность в
своем рассказе.
- Оставь про это, - сказала она. - Якая я тебе крестная? Никто тебя не
крестил. И кто во всем этом виновать, - я не знаю и во всю жизнь не могла
узнать: зробилось ли это от наших грехов или, может быть, больше от
Виколиной велыкой московськой хитрости. Но вот идет перегудинский пан-отец с
благочинным - сиди и ты здесь, - я всем все расскажу.
Благочинный было не хотел, чтобы отец Савва и казаки слушали признания
Керасивны, но она настояла на своем, под угрозою, что иначе не будет
рассказывать.
Бот ее исповедь.
"XXI"
- Поп Савва, - говорит, - совсем и не поп и не Савва, а человек
нехрещеный, и это дело я одна знаю на свете. Пошло это все с того, что его
покойный отец, старый Дукач, был очень лют: все его не любили и все боялись,
и когда у него родился сын, никто не хотел идти в кумовья, чтобы хрестить
это дытя. Звал старый Дукач и судейского паныча и дочку нашего покойного
пана-отца, да никто не пошел. Тогда старый Дукач еще больше разлютовался на
весь народ и на самого пана-отца - и его самого не захотел крестить просить.
"Обойдусь, говорит, без всего, без их звания". Кликнул племянника. Агапку,
что у него по сиротству в дурнях жил, да и велел пару коней запрячь и меня
кумою позвал: "Поезжай, говорит, Керасивна, с Агапом в чужое село и нынче же
окрестите мою дытину". И он мне шубу подарил, только бог с нею, - я ее после
того случая и не надевала: вон она как и теперь через все тридцать лет цела
висит. И наказал мне Дукач одно, что "смотри, говорит, як Агап человек
глупый, он ничего сделать не сумеет, то ты гляди, добре с попом уладьтесь,
щобы он, чего боже борони, но якой ни есть злобе не дал хлопцу якого имени
не христианского, грудного, або московського. На двори у нас Варварин день,
а то очень опасно, - бо тут коло Варвары сряду близко Никола живет, а Никола
и есть самый первый москаль, и он нам, казакам, ни в чем не помогает, а все
на московськую руку тянет. Що там где ни случись, хоть и наша правда, - а он
пойдет, так-сяк перед богом наговорит, и все на московськую руку сделает, и
своих москалей выкрутит и оправит, а казачество обидит. Борони бог нам и
детей в его имя называть. А вот тут же рядом с ним живет святый Савка. Этот
из казаков и да нас дуже добрый. Якый он там ни есть, хоть и не важный, а
своего казака не выдаст".
Я говорю:
"Се так: да маломочен вин, святый Савка!"
А Дукач говорит:
"Ничего, что маломочен, - зато вин дуже штуковатый: где его сила не
возьмет, так на хитрость подымется и как-нибудь да отстоит казака. А мы ему
в силе сами помочь дадим, станем свечи ставить и молебен споем: бог побачит,
що и святого Савку люди добре почитают, и сам на его увагу поверне, а вин
тогда и подсилится".
Я все, что Дукач просил, - ему обещала. И завернула малого в шубу,
крест его себе на шею надела, а вноги барилочку с сливянкой поставили, и
поехали. Но только мы с версту отъехали, как поднялась метель - просто ехать
нельзя: зги никакой не видно.
Я говорю Агапу:
"Нельзя нам ехать, - воро
открытии отец Савва. Он сначала было принял это за болезненный бред
умирающей - даже улыбнулся на ее слова и сказал:
- Полно, полно, крестнинькая: как же я некрещеный, когда ты моя
крестная?
Но Керасивна обнаруживала полную ясность ума и последовательность в
своем рассказе.
- Оставь про это, - сказала она. - Якая я тебе крестная? Никто тебя не
крестил. И кто во всем этом виновать, - я не знаю и во всю жизнь не могла
узнать: зробилось ли это от наших грехов или, может быть, больше от
Виколиной велыкой московськой хитрости. Но вот идет перегудинский пан-отец с
благочинным - сиди и ты здесь, - я всем все расскажу.
Благочинный было не хотел, чтобы отец Савва и казаки слушали признания
Керасивны, но она настояла на своем, под угрозою, что иначе не будет
рассказывать.
Бот ее исповедь.
"XXI"
- Поп Савва, - говорит, - совсем и не поп и не Савва, а человек
нехрещеный, и это дело я одна знаю на свете. Пошло это все с того, что его
покойный отец, старый Дукач, был очень лют: все его не любили и все боялись,
и когда у него родился сын, никто не хотел идти в кумовья, чтобы хрестить
это дытя. Звал старый Дукач и судейского паныча и дочку нашего покойного
пана-отца, да никто не пошел. Тогда старый Дукач еще больше разлютовался на
весь народ и на самого пана-отца - и его самого не захотел крестить просить.
"Обойдусь, говорит, без всего, без их звания". Кликнул племянника. Агапку,
что у него по сиротству в дурнях жил, да и велел пару коней запрячь и меня
кумою позвал: "Поезжай, говорит, Керасивна, с Агапом в чужое село и нынче же
окрестите мою дытину". И он мне шубу подарил, только бог с нею, - я ее после
того случая и не надевала: вон она как и теперь через все тридцать лет цела
висит. И наказал мне Дукач одно, что "смотри, говорит, як Агап человек
глупый, он ничего сделать не сумеет, то ты гляди, добре с попом уладьтесь,
щобы он, чего боже борони, но якой ни есть злобе не дал хлопцу якого имени
не христианского, грудного, або московського. На двори у нас Варварин день,
а то очень опасно, - бо тут коло Варвары сряду близко Никола живет, а Никола
и есть самый первый москаль, и он нам, казакам, ни в чем не помогает, а все
на московськую руку тянет. Що там где ни случись, хоть и наша правда, - а он
пойдет, так-сяк перед богом наговорит, и все на московськую руку сделает, и
своих москалей выкрутит и оправит, а казачество обидит. Борони бог нам и
детей в его имя называть. А вот тут же рядом с ним живет святый Савка. Этот
из казаков и да нас дуже добрый. Якый он там ни есть, хоть и не важный, а
своего казака не выдаст".
Я говорю:
"Се так: да маломочен вин, святый Савка!"
А Дукач говорит:
"Ничего, что маломочен, - зато вин дуже штуковатый: где его сила не
возьмет, так на хитрость подымется и как-нибудь да отстоит казака. А мы ему
в силе сами помочь дадим, станем свечи ставить и молебен споем: бог побачит,
що и святого Савку люди добре почитают, и сам на его увагу поверне, а вин
тогда и подсилится".
Я все, что Дукач просил, - ему обещала. И завернула малого в шубу,
крест его себе на шею надела, а вноги барилочку с сливянкой поставили, и
поехали. Но только мы с версту отъехали, как поднялась метель - просто ехать
нельзя: зги никакой не видно.
Я говорю Агапу:
"Нельзя нам ехать, - воро