тимся!"
А он дяди боялся и ни за что не хотел воротиться.
"Бог даст, - говорит, - доедем. А мне чи замерзнуть, чи меня дядько
убье - то все едыно".
И все коней погоняет, и как уперся, так на своем и стоит.
А тем временем стало темнеть, и сделалось не видно и следа. Едем мы,
едем, и не знаем, куда едем. Кони туда-сюда вертят, крутятся, - и никуда не
приедем. Перезябли мы страшно и, чтобы не застыть, взяли и сами потянули из
той барилочки, что перегудинскому попу везли. А я на дитя посмотрела: думала
- борони бог, не задохло бы. Нет, тепленькое лежит и дышит так, что даже
парок от него валит. Я ему дырочку над личиком прокопала - пусть дышит, и
опять поехали, и опять ездили, ездили, видим, мы опять все крутимся, и нет
нам во тьме никакого просвета, а кони куда знают, туда и воротят. Теперь уже
и домой вернуться, как раньше думали, чтобы переждать метель, и того нельзя,
- нельзя уже стало и знать, куда ворочаться: где Парипсы, а где Перегуды. Я
послала Агапа, чтобы встал да коней на поводу вел, а он говорит: "Якая ты
умная! мне холодно". Обещчю ему, как домой вернемся, злот ему дать, а он
говорит:
"На що мени ваш и злот, як мы оба тут издохнем. А если хотите мне что
сделать от доброй души, так дайте мне еще хорошенько потянуть из барила". Я
говорю: "Пей сколько хочешь", - он и попил. Попил и пошел вперед, чтобы
брать коней за узду, да заместо того сейчас же сразу назад: вернулся и весь
трясется.
"Что ты, - говорю, - что с тобою такое?"
А он отвечает:
"Да ишь вы, - говорит, - якая умная: разве я могу против Николы перти?"
"Что ты, глупый человек, говоришь: чего тебе против Николы перти?"
"А кто его знает, - говорит, - чего он там стоит?"
"Где, кто стоит?"
"А вон там, - говорит, - у самого запряга - впереди коней".
"Да цур тобе, дурню, - говорю, - ты пьян!"
"Эге, хорошо, - отвечает, - что пьян, а вот же твой муж был и не пьян,
да мару видел, и я вижу".
"Ну вот, - говорю, - ты еще моего мужа вспомнил: что он видел - это я
лучше тебя знаю, что он видел, а ты говори: что тебе показывается!"
"А стоит що-сь таке совсим дуже велике в москозськой золотой шапци, аж
с нее искры сыплются".
"Это, - говорю, - у тебя у самого из пьяных глаз сыпется".
"Нет, - спорит, - это Никола в московськой, шапци. Он нас и не пуска".
Я и вздумала, что это, может быть, неправда, а может, и вправду за то,
что мы не хотели хлопца Николою писать, а Савкою, и говорю:
"Нехай же по его буде: не пуска, и не надо - мы ему теперь уступим, а
завтра по-своему сделаем. Пусти коней идти, куда хотят, - они нас домой
привезут; а ты теперь зато хоть всю барилочку выпей".
Смутила я Агапа.
"Ты, - говорю, - выпей побольше и только знай помалчивай, а я такое
брехать стану, что никому в ум не вступит, что мы брешем. Скажем, что детину
охрестили и назвали его, как Дукач хотел, добрым казачьим именем - Савкою, -
вот и крестик пока ему на шейку наденем; и в недилю (воскресенье) скажем:
пан-отец велел дытину привезти, чтобы его причастить, и как повезем, тогда
зараз и окрестим и причастим - и все будет тогда, как следует
по-христианскому".
И открыла опять дытиночка, - оно такое живеньке, спит, а само
тепленьке, даже снежок у него на лобике тает; я ему этой талой водицей на
личике крест обвела и проговорила: во имя отца, сына, и крестик надела,
А он дяди боялся и ни за что не хотел воротиться.
"Бог даст, - говорит, - доедем. А мне чи замерзнуть, чи меня дядько
убье - то все едыно".
И все коней погоняет, и как уперся, так на своем и стоит.
А тем временем стало темнеть, и сделалось не видно и следа. Едем мы,
едем, и не знаем, куда едем. Кони туда-сюда вертят, крутятся, - и никуда не
приедем. Перезябли мы страшно и, чтобы не застыть, взяли и сами потянули из
той барилочки, что перегудинскому попу везли. А я на дитя посмотрела: думала
- борони бог, не задохло бы. Нет, тепленькое лежит и дышит так, что даже
парок от него валит. Я ему дырочку над личиком прокопала - пусть дышит, и
опять поехали, и опять ездили, ездили, видим, мы опять все крутимся, и нет
нам во тьме никакого просвета, а кони куда знают, туда и воротят. Теперь уже
и домой вернуться, как раньше думали, чтобы переждать метель, и того нельзя,
- нельзя уже стало и знать, куда ворочаться: где Парипсы, а где Перегуды. Я
послала Агапа, чтобы встал да коней на поводу вел, а он говорит: "Якая ты
умная! мне холодно". Обещчю ему, как домой вернемся, злот ему дать, а он
говорит:
"На що мени ваш и злот, як мы оба тут издохнем. А если хотите мне что
сделать от доброй души, так дайте мне еще хорошенько потянуть из барила". Я
говорю: "Пей сколько хочешь", - он и попил. Попил и пошел вперед, чтобы
брать коней за узду, да заместо того сейчас же сразу назад: вернулся и весь
трясется.
"Что ты, - говорю, - что с тобою такое?"
А он отвечает:
"Да ишь вы, - говорит, - якая умная: разве я могу против Николы перти?"
"Что ты, глупый человек, говоришь: чего тебе против Николы перти?"
"А кто его знает, - говорит, - чего он там стоит?"
"Где, кто стоит?"
"А вон там, - говорит, - у самого запряга - впереди коней".
"Да цур тобе, дурню, - говорю, - ты пьян!"
"Эге, хорошо, - отвечает, - что пьян, а вот же твой муж был и не пьян,
да мару видел, и я вижу".
"Ну вот, - говорю, - ты еще моего мужа вспомнил: что он видел - это я
лучше тебя знаю, что он видел, а ты говори: что тебе показывается!"
"А стоит що-сь таке совсим дуже велике в москозськой золотой шапци, аж
с нее искры сыплются".
"Это, - говорю, - у тебя у самого из пьяных глаз сыпется".
"Нет, - спорит, - это Никола в московськой, шапци. Он нас и не пуска".
Я и вздумала, что это, может быть, неправда, а может, и вправду за то,
что мы не хотели хлопца Николою писать, а Савкою, и говорю:
"Нехай же по его буде: не пуска, и не надо - мы ему теперь уступим, а
завтра по-своему сделаем. Пусти коней идти, куда хотят, - они нас домой
привезут; а ты теперь зато хоть всю барилочку выпей".
Смутила я Агапа.
"Ты, - говорю, - выпей побольше и только знай помалчивай, а я такое
брехать стану, что никому в ум не вступит, что мы брешем. Скажем, что детину
охрестили и назвали его, как Дукач хотел, добрым казачьим именем - Савкою, -
вот и крестик пока ему на шейку наденем; и в недилю (воскресенье) скажем:
пан-отец велел дытину привезти, чтобы его причастить, и как повезем, тогда
зараз и окрестим и причастим - и все будет тогда, как следует
по-христианскому".
И открыла опять дытиночка, - оно такое живеньке, спит, а само
тепленьке, даже снежок у него на лобике тает; я ему этой талой водицей на
личике крест обвела и проговорила: во имя отца, сына, и крестик надела,