земля! возьми нас обоих! - Но потом, когда этот дух ее
немножко поосвободил, она встала, начала креститься и ушла к себе в хату. А
через час ее видели, как она вся в темном уборчике и с палочкой в руках шла
большим шляхом в губернский город, где должно было происходить поставление
Саввы Дукачева в священники.
Несколько человек встретили на этом шляхе Керасивку и видели, что она
шла очень поспешаючи, - ни отдыхать не садилась и ни о чем не разговаривала,
а имела такой вид, как бы на смерть шла: все вверх глядела и шепотом что-то
шептала, - верно, богу молилась. Но бог и тут не внял ее молитве. Хотя она и
попала в собор в ту самую минуту, когда дьяконы, наяривая ставленника в шею,
крикнули "повелите", но никто не внял тому, что из толпы одна сельская баба
крикнула: "Ой, не велю ж, не велю!" Ставленника постригли, а бабу выпхали и
отпустили, продержав дней десять в полиции, пока она перестирала приставу
все белье и нарубила две кади капусты. - Керасивна об одном только
интересовалась: "чи вже Савка пип?" И, узнав, что он поп, она пала на колени
и так на коленях и проползла восемь - десять верст до своих Парипс, куда
этими днями уже прибыл и новый "пип Савка".
"XIX"
Парипсянские казаки, как сказано, были очень рады, что им назначили
пана-отца из их же казачьего рода, и встретили попа Савву с большим
радушием. Особенно их расположило к нему еще то, что он был очень почтителен
с старой матерью и сейчас же, как приехал, спросил про свою "крестную", -
хотя наверно слыхал, что она была и такая, и сякая, и ведьма. Он ничем этим
не погнушался. Вообще всем показалось, что человек этот обещал быть очень
добрым священником, и он таким и был на самом деле. Все его полюбили, и даже
Керасивна ничего против него не говорила, а только порою супила брови да
вздыхала, шепча:
- Усе бы добре, да як бы в сей юшке рыбка была.
Но рыбки в ухе, по ее мнению, не было, а без рыбы нет и ухи. Стало
быть, как ни хорош поп Савва, а он ничего не стоит, и это непременно должно
обнаружиться.
И впрямь - в нем начали замечаться странности: во-первых, он был беден,
но совершенно равнодушен к деньгам. Во-вторых, вскоре овдовев, он не выл и
не брал себе молодой наймычки; в-третьих, когда несколько женщин пришли ему
сказать, что идут по обету в Киев, то он советовал заменить их поход обетом
послужить больным и бедным, а прежде всего успокоить семью заботами о доброй
жизни; а что касается данного обета, - он оказал неслыханную дерзость -
вызвался разрешить его и взять ответ на себя. "Разрешить обет, данный
угодникам..." Это многим показалось таким богохульством, которое едва ли
возможно для человека крещеного. Но и на этом дело не остановилось - поп
Савва вскоре же дал противу себя еще большие сомнения: в первый же великий
пост, когда все прихожане перебывали у него на духу, оказалось, что он ни
одному человеку не запретил есть, что ему бог послал, и никому не назначил
епитимных поклонов, а если и были от него кому-нибудь епитимные назначения,
то они показывали новые странности. Так, например, мельнику Гаврилке,
который заведомо брал за помол очень глубоким ковшом, отец Савва
настоятельно наказал сейчас же после исповеди сострогнуть в этом ковше края,
чтобы не брать лишнего зерна. Иначе не хотел дать ему причастия - и привел
ему на то доводы от писания, что неправая мера бога гневает
немножко поосвободил, она встала, начала креститься и ушла к себе в хату. А
через час ее видели, как она вся в темном уборчике и с палочкой в руках шла
большим шляхом в губернский город, где должно было происходить поставление
Саввы Дукачева в священники.
Несколько человек встретили на этом шляхе Керасивку и видели, что она
шла очень поспешаючи, - ни отдыхать не садилась и ни о чем не разговаривала,
а имела такой вид, как бы на смерть шла: все вверх глядела и шепотом что-то
шептала, - верно, богу молилась. Но бог и тут не внял ее молитве. Хотя она и
попала в собор в ту самую минуту, когда дьяконы, наяривая ставленника в шею,
крикнули "повелите", но никто не внял тому, что из толпы одна сельская баба
крикнула: "Ой, не велю ж, не велю!" Ставленника постригли, а бабу выпхали и
отпустили, продержав дней десять в полиции, пока она перестирала приставу
все белье и нарубила две кади капусты. - Керасивна об одном только
интересовалась: "чи вже Савка пип?" И, узнав, что он поп, она пала на колени
и так на коленях и проползла восемь - десять верст до своих Парипс, куда
этими днями уже прибыл и новый "пип Савка".
"XIX"
Парипсянские казаки, как сказано, были очень рады, что им назначили
пана-отца из их же казачьего рода, и встретили попа Савву с большим
радушием. Особенно их расположило к нему еще то, что он был очень почтителен
с старой матерью и сейчас же, как приехал, спросил про свою "крестную", -
хотя наверно слыхал, что она была и такая, и сякая, и ведьма. Он ничем этим
не погнушался. Вообще всем показалось, что человек этот обещал быть очень
добрым священником, и он таким и был на самом деле. Все его полюбили, и даже
Керасивна ничего против него не говорила, а только порою супила брови да
вздыхала, шепча:
- Усе бы добре, да як бы в сей юшке рыбка была.
Но рыбки в ухе, по ее мнению, не было, а без рыбы нет и ухи. Стало
быть, как ни хорош поп Савва, а он ничего не стоит, и это непременно должно
обнаружиться.
И впрямь - в нем начали замечаться странности: во-первых, он был беден,
но совершенно равнодушен к деньгам. Во-вторых, вскоре овдовев, он не выл и
не брал себе молодой наймычки; в-третьих, когда несколько женщин пришли ему
сказать, что идут по обету в Киев, то он советовал заменить их поход обетом
послужить больным и бедным, а прежде всего успокоить семью заботами о доброй
жизни; а что касается данного обета, - он оказал неслыханную дерзость -
вызвался разрешить его и взять ответ на себя. "Разрешить обет, данный
угодникам..." Это многим показалось таким богохульством, которое едва ли
возможно для человека крещеного. Но и на этом дело не остановилось - поп
Савва вскоре же дал противу себя еще большие сомнения: в первый же великий
пост, когда все прихожане перебывали у него на духу, оказалось, что он ни
одному человеку не запретил есть, что ему бог послал, и никому не назначил
епитимных поклонов, а если и были от него кому-нибудь епитимные назначения,
то они показывали новые странности. Так, например, мельнику Гаврилке,
который заведомо брал за помол очень глубоким ковшом, отец Савва
настоятельно наказал сейчас же после исповеди сострогнуть в этом ковше края,
чтобы не брать лишнего зерна. Иначе не хотел дать ему причастия - и привел
ему на то доводы от писания, что неправая мера бога гневает