ну, потому что
клал на опухоли больных своего приготовления "кавказский пластырь"; но
этот его кавказский, или ермоловский, пластырь помогал плохо. "Пупырухов"
Голован не вылечивал, так же как и Андросов, но зато велика была его
услуга больным и здоровым в том отношении, что он безбоязненно входил в
зачумленные лачуги и поил зараженных не только свежею водою, но и снятым
молоком, которое у него оставалось из-под клубных сливок. Утром рано до
зари переправлялся он на снятых с петель сарайных воротищах через Орлик
(лодки здесь не было) и с бутылками за необъятным недром шнырял из лачужки
в лачужку, чтобы промочить из скляницы засохшие уста умирающих или
поставить мелом крест на двери, если драма жизни здесь уже кончилась и
занавесь смерти закрылась над последним из актеров.
С этих пор доселе малоизвестного Голована широко узнали во всех
слободах, и началось к нему большое народное тяготение. Имя его, прежде
знакомое прислуге дворянских домов, стали произносить с уважением в
народе; начали видеть в нем человека, который не только может "заступить
умершего Ивана Ивановича Андросова, а даже более его означать у бога и у
людей". А самому бесстрашию Голована не умедлили подыскать
сверхъестественное объяснение: Голован, очевидно, что-то знал, и в силу
такого знахарства он был "несмертельный"...
Позже оказалось, что это так именно и было: это помог всем разъяснить
пастух Панька, который видел за Голованом вещь невероятную, да
подтверждалось это и другими обстоятельствами.
Язва Голована не касалась. Во все время, пока она свирепствовала в
слободах, ни сам он, ни его "ермоловская" корова с бычком ничем не
заболели; но этого мало: самое важное было то, что он обманул и извел,
или, держась местного говора, "изништожил" саму язву, и сделал то, не
пожалев теплой крови своей за народушко.
Потерянный аптекарем безоар-камень был у Голована. Как он ему достался
- это было неизвестно. Полагали, что Голован нес сливки аптекарю для
"обыденной мази" и увидал этот камень и утаил его. Честно это или не
честно было произвести такую утайку, про то строгой критики не было, да и
быть не должно. Если не грех взять и утаить съедомое, потому что съедомое
бог всем дарствует, то тем паче не предосудительно взять целебное
вещество, если оно дано к общему спасению. Так у нас судят - так и я
сказываю. Голован же, утаив аптекарев камень, поступил с ним великодушно,
пустив его на общую пользу всего рода христианского.
Все это, как я выше уже сказал, обнаружил Панька, а общий разум мирской
это выяснил.
6
Панька, разноглазый мужик с выцветшими волосами, был подпаском у
пастуха, и, кроме общей пастушьей должности, он еще гонял по утрам _на
росу_ перекрещиванских коров. В одно из таких ранних своих занятий он и
подсмотрел все дело, которое вознесло Голована на верх величия народного.
Это было по весне, должно быть, вскоре после того, как выехал на
русские поля изумрудные молодой Егорий светлохрабрый (*15), по локоть руки
в красном золоте, по колени ноги в чистом серебре, во лбу солнце, в тылу
месяц, по концам звезды перехожие, а божий люд честной-праведный выгнал
встреч ему мал и крупен скот. Травка была еще так мала, что овца и коза ею
едва-едва наедались, а толстогубая корова мало могла захватывать. Но под
плетнями в тенях и по ка
клал на опухоли больных своего приготовления "кавказский пластырь"; но
этот его кавказский, или ермоловский, пластырь помогал плохо. "Пупырухов"
Голован не вылечивал, так же как и Андросов, но зато велика была его
услуга больным и здоровым в том отношении, что он безбоязненно входил в
зачумленные лачуги и поил зараженных не только свежею водою, но и снятым
молоком, которое у него оставалось из-под клубных сливок. Утром рано до
зари переправлялся он на снятых с петель сарайных воротищах через Орлик
(лодки здесь не было) и с бутылками за необъятным недром шнырял из лачужки
в лачужку, чтобы промочить из скляницы засохшие уста умирающих или
поставить мелом крест на двери, если драма жизни здесь уже кончилась и
занавесь смерти закрылась над последним из актеров.
С этих пор доселе малоизвестного Голована широко узнали во всех
слободах, и началось к нему большое народное тяготение. Имя его, прежде
знакомое прислуге дворянских домов, стали произносить с уважением в
народе; начали видеть в нем человека, который не только может "заступить
умершего Ивана Ивановича Андросова, а даже более его означать у бога и у
людей". А самому бесстрашию Голована не умедлили подыскать
сверхъестественное объяснение: Голован, очевидно, что-то знал, и в силу
такого знахарства он был "несмертельный"...
Позже оказалось, что это так именно и было: это помог всем разъяснить
пастух Панька, который видел за Голованом вещь невероятную, да
подтверждалось это и другими обстоятельствами.
Язва Голована не касалась. Во все время, пока она свирепствовала в
слободах, ни сам он, ни его "ермоловская" корова с бычком ничем не
заболели; но этого мало: самое важное было то, что он обманул и извел,
или, держась местного говора, "изништожил" саму язву, и сделал то, не
пожалев теплой крови своей за народушко.
Потерянный аптекарем безоар-камень был у Голована. Как он ему достался
- это было неизвестно. Полагали, что Голован нес сливки аптекарю для
"обыденной мази" и увидал этот камень и утаил его. Честно это или не
честно было произвести такую утайку, про то строгой критики не было, да и
быть не должно. Если не грех взять и утаить съедомое, потому что съедомое
бог всем дарствует, то тем паче не предосудительно взять целебное
вещество, если оно дано к общему спасению. Так у нас судят - так и я
сказываю. Голован же, утаив аптекарев камень, поступил с ним великодушно,
пустив его на общую пользу всего рода христианского.
Все это, как я выше уже сказал, обнаружил Панька, а общий разум мирской
это выяснил.
6
Панька, разноглазый мужик с выцветшими волосами, был подпаском у
пастуха, и, кроме общей пастушьей должности, он еще гонял по утрам _на
росу_ перекрещиванских коров. В одно из таких ранних своих занятий он и
подсмотрел все дело, которое вознесло Голована на верх величия народного.
Это было по весне, должно быть, вскоре после того, как выехал на
русские поля изумрудные молодой Егорий светлохрабрый (*15), по локоть руки
в красном золоте, по колени ноги в чистом серебре, во лбу солнце, в тылу
месяц, по концам звезды перехожие, а божий люд честной-праведный выгнал
встреч ему мал и крупен скот. Травка была еще так мала, что овца и коза ею
едва-едва наедались, а толстогубая корова мало могла захватывать. Но под
плетнями в тенях и по ка