навкам уже ботвели полынь и крапива, которые с
росой за нужду елися.
Выгнал Панька перекрещиванских коров рано, еще затемно, и прямо
бережком около Орлика прогнал за слободу на полянку, как раз напротив
конца Третьей Дворянской улицы, где с одной стороны по скату шел старый,
так называвшийся "Городецкий" сад, а слева на своем обрывке лепилось
Голованово гнездо.
Было еще холодно, особенно перед зарею, по утрам, а кому спать хочется,
тому еще холоднее кажется. Одежда на Паньке была, разумеется, плохая,
сиротская, какая-нибудь рвань с дырой на дыре. Парень вертится на одну
сторону, вертится на другую, молит, чтобы святой Федул на него теплом
подул, а наместо того все холодно. Только заведет глаза, а ветерок заюлит,
заюлит в прореху и опять разбудит. Однако молодая сила взяла свое: натянул
Панька свитку на себя совсем сверх головы, шалашиком, и задремал. Час
какой не расслышал, потому что зеленая богоявленская колокольня далеко. А
вокруг никого, нигде ни одной души человеческой, только толстые купеческие
коровы пыхтят да нет-нет в Орлике резвый окунь всплеснет. Дремлется
пастуху и в дырявой свитке. Но вдруг как будто что-то его под бок
толкнуло, вероятно, зефир где-нибудь еще новую дыру нашел. Панька
вскинулся, повел спросонья глазами, хотел крикнуть: "Куда, комолая", - и
остановился. Показалось ему, что кто-то на той стороне спускается с кручи.
Может быть, вор хочет закопать в глине что-нибудь краденое. Панька
заинтересовался; может быть, он подстережет вора и накроет его либо
закричит ему "чур вместе", а еще лучше, постарается хорошенько заметить
похоронку да потом переплывет днем Орлик, выкопает и все себе без раздела
возьмет.
Панька воззрился и все на кручу за Орлик смотрит. А на дворе еще чуть
серело.
Вот кто-то спускается с кручи, сошел, стал на воду и идет. Да так
просто идет по воде, будто посуху, и не плескает ничем, а только
костыльком подпирается. Панька оторопел. Тогда в Орле из мужского
монастыря чудотворца ждали, и голоса уже из подполицы слышали. Началось
это сразу после "Никодимовых похорон" (*16). Архиерей Никодим был злой
человек, отличившийся к концу своей земной карьеры тем, что, желая иметь
еще одну кавалерию (*17), он из угодливости сдал в солдаты очень много
духовных, между которыми были и единственные сыновья у отцов и даже сами
семейные дьячки и пономари. Они выходили из города целой партией,
заливаясь слезами. Провожавшие их также рыдали, и самый народ, при всей
своей нелюбви к многоовчинному поповскому брюху, плакал и подавал им
милостыню. Самому партионному офицеру было их так жалко, что он, желая
положить конец слезам, велел новым рекрутам запеть песню, а когда они
хором стройно и громко затянули ими же сложенную песню:
Архирей наш Никодим
Архилютый крокодил,
то будто бы и сам офицер заплакал. Все Это тонуло в море слез и
чувствительным душам представлялось злом, вопиющим на небо. И
действительно - как достигло их вопленье до неба, так в Орле пошли
"гласы". Сначала "гласы" были невнятные и неизвестно от кого шли, но когда
Никодим вскоре после этого умер и был погребен под церковью, то пошла
явная речь от прежде его погребенного там епископа (кажется, Аполлоса)
(*18). Прежде отшедший епископ был недоволен новым соседством и, ничем не
стесняясь
росой за нужду елися.
Выгнал Панька перекрещиванских коров рано, еще затемно, и прямо
бережком около Орлика прогнал за слободу на полянку, как раз напротив
конца Третьей Дворянской улицы, где с одной стороны по скату шел старый,
так называвшийся "Городецкий" сад, а слева на своем обрывке лепилось
Голованово гнездо.
Было еще холодно, особенно перед зарею, по утрам, а кому спать хочется,
тому еще холоднее кажется. Одежда на Паньке была, разумеется, плохая,
сиротская, какая-нибудь рвань с дырой на дыре. Парень вертится на одну
сторону, вертится на другую, молит, чтобы святой Федул на него теплом
подул, а наместо того все холодно. Только заведет глаза, а ветерок заюлит,
заюлит в прореху и опять разбудит. Однако молодая сила взяла свое: натянул
Панька свитку на себя совсем сверх головы, шалашиком, и задремал. Час
какой не расслышал, потому что зеленая богоявленская колокольня далеко. А
вокруг никого, нигде ни одной души человеческой, только толстые купеческие
коровы пыхтят да нет-нет в Орлике резвый окунь всплеснет. Дремлется
пастуху и в дырявой свитке. Но вдруг как будто что-то его под бок
толкнуло, вероятно, зефир где-нибудь еще новую дыру нашел. Панька
вскинулся, повел спросонья глазами, хотел крикнуть: "Куда, комолая", - и
остановился. Показалось ему, что кто-то на той стороне спускается с кручи.
Может быть, вор хочет закопать в глине что-нибудь краденое. Панька
заинтересовался; может быть, он подстережет вора и накроет его либо
закричит ему "чур вместе", а еще лучше, постарается хорошенько заметить
похоронку да потом переплывет днем Орлик, выкопает и все себе без раздела
возьмет.
Панька воззрился и все на кручу за Орлик смотрит. А на дворе еще чуть
серело.
Вот кто-то спускается с кручи, сошел, стал на воду и идет. Да так
просто идет по воде, будто посуху, и не плескает ничем, а только
костыльком подпирается. Панька оторопел. Тогда в Орле из мужского
монастыря чудотворца ждали, и голоса уже из подполицы слышали. Началось
это сразу после "Никодимовых похорон" (*16). Архиерей Никодим был злой
человек, отличившийся к концу своей земной карьеры тем, что, желая иметь
еще одну кавалерию (*17), он из угодливости сдал в солдаты очень много
духовных, между которыми были и единственные сыновья у отцов и даже сами
семейные дьячки и пономари. Они выходили из города целой партией,
заливаясь слезами. Провожавшие их также рыдали, и самый народ, при всей
своей нелюбви к многоовчинному поповскому брюху, плакал и подавал им
милостыню. Самому партионному офицеру было их так жалко, что он, желая
положить конец слезам, велел новым рекрутам запеть песню, а когда они
хором стройно и громко затянули ими же сложенную песню:
Архирей наш Никодим
Архилютый крокодил,
то будто бы и сам офицер заплакал. Все Это тонуло в море слез и
чувствительным душам представлялось злом, вопиющим на небо. И
действительно - как достигло их вопленье до неба, так в Орле пошли
"гласы". Сначала "гласы" были невнятные и неизвестно от кого шли, но когда
Никодим вскоре после этого умер и был погребен под церковью, то пошла
явная речь от прежде его погребенного там епископа (кажется, Аполлоса)
(*18). Прежде отшедший епископ был недоволен новым соседством и, ничем не
стесняясь