ого сотворил себе обитель. Вся обстановка
ребенка была религиозная: мать его была благочестива и богомольна; отец его
даже жил в монастыре и в чем-то каялся. - Ребенок из немногих полунамеков
знал, что с его рождением связано что-то такое, что изменило весь их
домашний быт, - и все это получало в его глазах мистический характер. Он рос
под кровом бога и знал, что из рук его - его никто не возьмет. В восемь лет
его отдали учить к брату Пиднебеснихи, Охриму Пиднебесному, который жил в
Парипсах, в закоулочке за сестриным шинком, но не имел к этому заведению
никакого касательства, а вел жизнь необыкновенную.
"XVI"
Охрим Пиднебесный принадлежал к новому, очень интересному
малороссийскому типу, который начал обозначаться и формироваться в
заднепровских селениях едва ли не с первой четверти текущего столетия. Тип
этот к настоящему времени уже совсем определился и отчетливо выразился своим
сильным влиянием на религиозное настроение местного населения. Поистине
удивительно, что наши народоведы и народолюбцы, копавшиеся во всех мелочах
народной жизни, просмотрели или не сочли достойными своего внимания
малороссийских простолюдинов, которые пустили совершенно новую струю в
религиозный обиход южнорусского народа. - Здесь это сделать некогда, да и
мне не по силам; я вам только коротко скажу, что это были какие-то
отшельники в миру: они строили себе маленькие хаточки при своих родных
домах, где-нибудь в закоулочке, жили чисто и опрятно - как душевно, так и во
внешности. Они никого не избегали и не чуждались - трудились и работали
вместе с семейными и даже были образцами трудолюбия и домовитости, не
уклонялись и от беседы, но во все вносили свой, немножко пуританский,
характер. Они очень уважали "изученность", и каждый из них непременно был
грамотен; а грамотность эта самым главным образом употреблялась для изучения
слова божия, за которое они принимались с пламенною ревностью и
благоговением, а также с предубеждением, что оно сохранилось в чистоте
только в одной книге Нового завета, а в "преданиях человеческих", которым
следует духовенство, - все извращено и перепорчено. Говорят, будто такие
мысли внушены им немецкими колонистами, но, по-моему, все равно - кем это
внушено, - я знаю только одно, что из этого потом вышла так называемая
"штунда".
Холостой брат Пиднебеснихи, казак Охрим, был из людей этого сорта: он
сам научился грамоте и писанию и считал своею обязанностью научить всему
этому и других. Учил он кого только мог, и всегда задаром - ожидая за свой
труд той платы, которая обещана каждому, "кто научит и наставит".
Учительство это обыкновенно ослабевало летом, во время полевых работ, но
зато усиливалось с осени и шло неослабно во всю зиму до весенней пашни. Дети
учились днем, а по вечерам у Пиднебесного собирались "вечерницы" - рабочие
посиделки, - так, как и у прочих людей. Только у Охрима не пели пустых песен
и не вели празднословия, а дивчата пряли лен и волну, а сам Охрим, выставив
на стол тарелку меду и тарелку орехов для угощения "во имя Христово", просил
за это потчевание позволить ему "поговорить о Христе".
Молодой народ это ему дозволял, и Охрим услаждал добрые души медом,,
орехами и евангельскою беседою и скоро так их к этому приохотил, что ни одна
девица и ни один парень не хотели и ид
ребенка была религиозная: мать его была благочестива и богомольна; отец его
даже жил в монастыре и в чем-то каялся. - Ребенок из немногих полунамеков
знал, что с его рождением связано что-то такое, что изменило весь их
домашний быт, - и все это получало в его глазах мистический характер. Он рос
под кровом бога и знал, что из рук его - его никто не возьмет. В восемь лет
его отдали учить к брату Пиднебеснихи, Охриму Пиднебесному, который жил в
Парипсах, в закоулочке за сестриным шинком, но не имел к этому заведению
никакого касательства, а вел жизнь необыкновенную.
"XVI"
Охрим Пиднебесный принадлежал к новому, очень интересному
малороссийскому типу, который начал обозначаться и формироваться в
заднепровских селениях едва ли не с первой четверти текущего столетия. Тип
этот к настоящему времени уже совсем определился и отчетливо выразился своим
сильным влиянием на религиозное настроение местного населения. Поистине
удивительно, что наши народоведы и народолюбцы, копавшиеся во всех мелочах
народной жизни, просмотрели или не сочли достойными своего внимания
малороссийских простолюдинов, которые пустили совершенно новую струю в
религиозный обиход южнорусского народа. - Здесь это сделать некогда, да и
мне не по силам; я вам только коротко скажу, что это были какие-то
отшельники в миру: они строили себе маленькие хаточки при своих родных
домах, где-нибудь в закоулочке, жили чисто и опрятно - как душевно, так и во
внешности. Они никого не избегали и не чуждались - трудились и работали
вместе с семейными и даже были образцами трудолюбия и домовитости, не
уклонялись и от беседы, но во все вносили свой, немножко пуританский,
характер. Они очень уважали "изученность", и каждый из них непременно был
грамотен; а грамотность эта самым главным образом употреблялась для изучения
слова божия, за которое они принимались с пламенною ревностью и
благоговением, а также с предубеждением, что оно сохранилось в чистоте
только в одной книге Нового завета, а в "преданиях человеческих", которым
следует духовенство, - все извращено и перепорчено. Говорят, будто такие
мысли внушены им немецкими колонистами, но, по-моему, все равно - кем это
внушено, - я знаю только одно, что из этого потом вышла так называемая
"штунда".
Холостой брат Пиднебеснихи, казак Охрим, был из людей этого сорта: он
сам научился грамоте и писанию и считал своею обязанностью научить всему
этому и других. Учил он кого только мог, и всегда задаром - ожидая за свой
труд той платы, которая обещана каждому, "кто научит и наставит".
Учительство это обыкновенно ослабевало летом, во время полевых работ, но
зато усиливалось с осени и шло неослабно во всю зиму до весенней пашни. Дети
учились днем, а по вечерам у Пиднебесного собирались "вечерницы" - рабочие
посиделки, - так, как и у прочих людей. Только у Охрима не пели пустых песен
и не вели празднословия, а дивчата пряли лен и волну, а сам Охрим, выставив
на стол тарелку меду и тарелку орехов для угощения "во имя Христово", просил
за это потчевание позволить ему "поговорить о Христе".
Молодой народ это ему дозволял, и Охрим услаждал добрые души медом,,
орехами и евангельскою беседою и скоро так их к этому приохотил, что ни одна
девица и ни один парень не хотели и ид