а, и тот творит чудеса, которые делают его лицом мифическим,
баснословным, "_несмертельным_". Голован был из таких и в первый же мор
превзошел и затмил в народном представлении другого здешнего
замечательного человека, купца Ивана Ивановича Андросова. Андросов был
честный старик, которого уважали и любили за доброту и справедливость, ибо
он "близко-помещен" был ко всем народным бедствиям. Помогал он и в "мору",
потому что имел списанным "врачевание" и "все оное переписывал и множил".
Списания эти у него брали и читали по разным местам, но понять не могли и
"приступить не знали". Писано было: "Аще болячка явится поверх главы или
ином месте выше пояса, - пущай много кровь из медианы; аще явится на челе,
то пущай скоро кровь из-под языка; аще явится подле ушей и под бородою,
пущай из сефалиевы жилы, аще же явится под пазухами, то, значит, сердце
больно, и тогда в той стороне медиан отворяй". На всякое место, "где
тягостно услышишь", расписано было, какую жилу отворять: "сафенову" (*6),
или "против большого перста, или жилу спатику (*7), полуматику, или жилу
базику (*8)" с наказом "пущать из них кровь течи, дондеже (*9) зелена
станет и переменится". А лечить еще "левкарем да антелем (*10), печатною
землею да землею армейскою; вином малмозеею, да водкой буглосовою (*11),
вирианом виницейским, митридатом (*12) да сахаром монюс-кристи", а
входящим к больному "держать во рте Дягилева корение, а в руках - пелынь,
а ноздри сворбориновым уксусом (*13) помазаны и губу в уксусе мочену
жохать". Никто ничего в этом понять не мог, точно в казенном указе, в
котором писано и переписано, то туда, то сюда и "в дву потомуж". Ни жил
таких не находили, ни вина малмозеи, ни земли арменской, ни водки
буглосовой, и читали люди списания добрего старичка Андросова более только
для "утоли моя печали". Применять же из них могли одни заключительные
слова: "а где бывает мор, и в те места не надобе ходить, а отходити
прочь". Это и соблюдали во множестве, и сам Иван Иванович держал тое ж
правило и сидел в избе топленой и раздавал врачебные списания в
подворотенку, задерживая в себе дух и держа во рту дягиль-корень. К
больным можно было безопасно входить только тем, у кого есть оленьи слезы
или _безоар_-камень (*14); но ни слез оленьих, ни камня безоара у Ивана
Ивановича не было, а в аптеках на Болховской улице камень хотя, может
быть, и водился, но аптекаря были - один из поляков, а другой немец, к
русским людям надлежащей жалости не имели и безоар-камень для себя
берегли. Это было вполне достоверно потому, что один из двух орловских
аптекарей как потерял свой безоар, так сейчас же на дороге у него стали
уши желтеть, око одно ему против другого убавилось, и он стал дрожать и
хоша желал вспотеть и для того велел себе дома к подошвам каленый кирпич
приложить, однако не вспотел, а в сухой рубахе умер. Множество людей
искали потерянный аптекарем безоар, и кто-то его нашел, только не Иван
Иванович, потому что он тоже умер.
И вот в это-то ужасное время, когда интеллигенты отирались уксусом и не
испускали духу, по бедным слободским хибаркам еще ожесточеннее пошел
"пупырух"; люди начали здесь умирать "соплошь и без всякой помощи", - и
вдруг там, на ниве смерти, появился с изумительным бесстрашием Голован.
Он, вероятно, знал или думал, будто знает, какую-то медици
баснословным, "_несмертельным_". Голован был из таких и в первый же мор
превзошел и затмил в народном представлении другого здешнего
замечательного человека, купца Ивана Ивановича Андросова. Андросов был
честный старик, которого уважали и любили за доброту и справедливость, ибо
он "близко-помещен" был ко всем народным бедствиям. Помогал он и в "мору",
потому что имел списанным "врачевание" и "все оное переписывал и множил".
Списания эти у него брали и читали по разным местам, но понять не могли и
"приступить не знали". Писано было: "Аще болячка явится поверх главы или
ином месте выше пояса, - пущай много кровь из медианы; аще явится на челе,
то пущай скоро кровь из-под языка; аще явится подле ушей и под бородою,
пущай из сефалиевы жилы, аще же явится под пазухами, то, значит, сердце
больно, и тогда в той стороне медиан отворяй". На всякое место, "где
тягостно услышишь", расписано было, какую жилу отворять: "сафенову" (*6),
или "против большого перста, или жилу спатику (*7), полуматику, или жилу
базику (*8)" с наказом "пущать из них кровь течи, дондеже (*9) зелена
станет и переменится". А лечить еще "левкарем да антелем (*10), печатною
землею да землею армейскою; вином малмозеею, да водкой буглосовою (*11),
вирианом виницейским, митридатом (*12) да сахаром монюс-кристи", а
входящим к больному "держать во рте Дягилева корение, а в руках - пелынь,
а ноздри сворбориновым уксусом (*13) помазаны и губу в уксусе мочену
жохать". Никто ничего в этом понять не мог, точно в казенном указе, в
котором писано и переписано, то туда, то сюда и "в дву потомуж". Ни жил
таких не находили, ни вина малмозеи, ни земли арменской, ни водки
буглосовой, и читали люди списания добрего старичка Андросова более только
для "утоли моя печали". Применять же из них могли одни заключительные
слова: "а где бывает мор, и в те места не надобе ходить, а отходити
прочь". Это и соблюдали во множестве, и сам Иван Иванович держал тое ж
правило и сидел в избе топленой и раздавал врачебные списания в
подворотенку, задерживая в себе дух и держа во рту дягиль-корень. К
больным можно было безопасно входить только тем, у кого есть оленьи слезы
или _безоар_-камень (*14); но ни слез оленьих, ни камня безоара у Ивана
Ивановича не было, а в аптеках на Болховской улице камень хотя, может
быть, и водился, но аптекаря были - один из поляков, а другой немец, к
русским людям надлежащей жалости не имели и безоар-камень для себя
берегли. Это было вполне достоверно потому, что один из двух орловских
аптекарей как потерял свой безоар, так сейчас же на дороге у него стали
уши желтеть, око одно ему против другого убавилось, и он стал дрожать и
хоша желал вспотеть и для того велел себе дома к подошвам каленый кирпич
приложить, однако не вспотел, а в сухой рубахе умер. Множество людей
искали потерянный аптекарем безоар, и кто-то его нашел, только не Иван
Иванович, потому что он тоже умер.
И вот в это-то ужасное время, когда интеллигенты отирались уксусом и не
испускали духу, по бедным слободским хибаркам еще ожесточеннее пошел
"пупырух"; люди начали здесь умирать "соплошь и без всякой помощи", - и
вдруг там, на ниве смерти, появился с изумительным бесстрашием Голован.
Он, вероятно, знал или думал, будто знает, какую-то медици