е меры: "во дворех огнь раскладали ясный, дубовым
древом, дабы дым расходился, а в избах курили пелынею и можжевеловыми
дровами и листвием рутовым". Но все это мог делать только интеллигент, и
притом при хорошем зажитке, а смерть борзо брала не интеллигента, но того,
кому ни в избе топленой сидеть некогда, да и древом дубовым раскрытый двор
топить не по силам. Смерть шла об руку с голодом и друг друга
поддерживали. Голодающие побирались у голодающих, больные умирали "борзо",
то есть скоро, что крестьянину и выгоднее. Долгих томлений не было, не
было слышно и выздоравливающих. Кто заболел, тот "борзо" и помер, _кроме
одного_. Какая это была болезнь - научно не определено, но народно ее
звали "пазуха", или "веред" (*4), или "жмыховой пупырух", или даже просто
"пупырух". Началось это с хлебородных уездов, где, за неимением хлеба, ели
конопляный жмых. В Карачевском и Брянском уездах, где крестьяне мешали
горсть непросевной муки с толченой корою, была болезнь иная, тоже
смертоносная, но не "пупырух". "Пупырух" показался сначала на скоте, а
потом передавался людям. "У человека под пазухами или на шее садится
болячка червена, и в теле колотье почюет, и внутри негасимое горячество
или во удесех (*5) некая студеность и тяжкое воздыхание и не может
воздыхати - дух в себя тянет и паки воспускает; сон найдет, что не может
перестать спать; явится горесть, кислость и блевание; в лице человек
сменится, станет образом глиностен и борзо помирает". Может быть, это была
сибирская язва, может быть, какая-нибудь другая язва, но только она была
губительна и беспощадна, а самое распространенное название ей, опять
повторяю, было "пупырух". Вскочит на теле прыщ, или по-простонародному
"пупырушек", зажелтоголовится, вокруг зардеет, и к суткам начинает мясо
отгнивать, а потом борзо и смерть. Скорая смерть представлялась, впрочем,
"в добрых видах". Кончина приходила тихая, не мучительная, самая
крестьянская, только всем помиравшим до последней минутки хотелось пить. В
этом и был весь недолгий и неутомительный уход, которого требовали, или,
лучше сказать, вымаливали себе больные. Однако уход за ними даже в этой
форме был не только опасен, но почти невозможен, - человек, который
сегодня подавал пить заболевшему родичу, - завтра сам заболевал
"пупырухом", и в доме нередко ложилось два и три покойника рядом.
Остальные в осиротелых семьях умирали без помощи - без той единственной
помощи, о которой заботится наш крестьянин, "чтобы было кому подать
напиться". Вначале такой сирота поставит себе у изголовья ведерко с водою
и черпает ковшиком, пока рука поднимается, а потом ссучит из рукава или из
подола рубашки соску, смочит ее, сунет себе в рот, да так с ней и
закостенеет.
Большое личное бедствие - плохой учитель милосердия. По крайней мере,
оно нехорошо действует на людей обыкновенной, заурядной нравственности, не
возвышающейся за черту простого сострадания. Оно притупляет
чувствительность сердца, которое само тяжко страдает и полно ощущения
собственных мучений. Зато в этакие горестные минуты общего бедствия среда
народная выдвигает из себя героев великодушия, людей бесстрашных и
самоотверженных. В обыкновенное время они не видны и часто ничем не
выделяются из массы: но наскочит на людей "пупырушек", и народ выделяет из
себя избранник
древом, дабы дым расходился, а в избах курили пелынею и можжевеловыми
дровами и листвием рутовым". Но все это мог делать только интеллигент, и
притом при хорошем зажитке, а смерть борзо брала не интеллигента, но того,
кому ни в избе топленой сидеть некогда, да и древом дубовым раскрытый двор
топить не по силам. Смерть шла об руку с голодом и друг друга
поддерживали. Голодающие побирались у голодающих, больные умирали "борзо",
то есть скоро, что крестьянину и выгоднее. Долгих томлений не было, не
было слышно и выздоравливающих. Кто заболел, тот "борзо" и помер, _кроме
одного_. Какая это была болезнь - научно не определено, но народно ее
звали "пазуха", или "веред" (*4), или "жмыховой пупырух", или даже просто
"пупырух". Началось это с хлебородных уездов, где, за неимением хлеба, ели
конопляный жмых. В Карачевском и Брянском уездах, где крестьяне мешали
горсть непросевной муки с толченой корою, была болезнь иная, тоже
смертоносная, но не "пупырух". "Пупырух" показался сначала на скоте, а
потом передавался людям. "У человека под пазухами или на шее садится
болячка червена, и в теле колотье почюет, и внутри негасимое горячество
или во удесех (*5) некая студеность и тяжкое воздыхание и не может
воздыхати - дух в себя тянет и паки воспускает; сон найдет, что не может
перестать спать; явится горесть, кислость и блевание; в лице человек
сменится, станет образом глиностен и борзо помирает". Может быть, это была
сибирская язва, может быть, какая-нибудь другая язва, но только она была
губительна и беспощадна, а самое распространенное название ей, опять
повторяю, было "пупырух". Вскочит на теле прыщ, или по-простонародному
"пупырушек", зажелтоголовится, вокруг зардеет, и к суткам начинает мясо
отгнивать, а потом борзо и смерть. Скорая смерть представлялась, впрочем,
"в добрых видах". Кончина приходила тихая, не мучительная, самая
крестьянская, только всем помиравшим до последней минутки хотелось пить. В
этом и был весь недолгий и неутомительный уход, которого требовали, или,
лучше сказать, вымаливали себе больные. Однако уход за ними даже в этой
форме был не только опасен, но почти невозможен, - человек, который
сегодня подавал пить заболевшему родичу, - завтра сам заболевал
"пупырухом", и в доме нередко ложилось два и три покойника рядом.
Остальные в осиротелых семьях умирали без помощи - без той единственной
помощи, о которой заботится наш крестьянин, "чтобы было кому подать
напиться". Вначале такой сирота поставит себе у изголовья ведерко с водою
и черпает ковшиком, пока рука поднимается, а потом ссучит из рукава или из
подола рубашки соску, смочит ее, сунет себе в рот, да так с ней и
закостенеет.
Большое личное бедствие - плохой учитель милосердия. По крайней мере,
оно нехорошо действует на людей обыкновенной, заурядной нравственности, не
возвышающейся за черту простого сострадания. Оно притупляет
чувствительность сердца, которое само тяжко страдает и полно ощущения
собственных мучений. Зато в этакие горестные минуты общего бедствия среда
народная выдвигает из себя героев великодушия, людей бесстрашных и
самоотверженных. В обыкновенное время они не видны и часто ничем не
выделяются из массы: но наскочит на людей "пупырушек", и народ выделяет из
себя избранник