нец, ткали из этих "поплевок" через особое
бердо "поплевковые одеяла". Одеяла эти с виду были похожи на нынешние
байковые: так же у каждого из них было по две каймы, но само полотно
всегда было мрамористое. Узелки в них как-то сглаживались от ссучивания и
хотя были, разумеется, очень заметны, но не мешали этим одеялам быть
легкими, теплыми и даже иногда довольно красивыми. Притом же они
продавались очень дешево - меньше рубля за штуку.
Эта кустарная промышленность в семье Голована шла без остановки, и он,
вероятно, находил сбыт поплевковым одеялам без затруднения.
Павлагеюшка тоже вязала и сучила поплевки и ткала одеяла, но, кроме
того, она, по усердию к приютившей ее семье, несла еще все самые тяжелые
работы в доме: ходила под кручу на Орлик за водою, носила топливо, и
прочее, и прочее.
Дрова уже и тогда в Орле были очень дороги, и бедные люди отапливались
то гречневою лузгою, то навозом, а последнее требовало большой заготовки.
Все это и делала Павла своими тонкими руками, в вечном молчании, глядя
на свет божий из-под своих персидских бровей. Знала ли она, что ее имя
"грех", - я не сведущ, но таково было ее имя в народе, который твердо
стоит за выдуманные им клички. Да и как иначе: где женщина, любящая, живет
в доме у мужчины, который ее любил и искал на ней жениться, - там,
конечно, грех. И действительно, в то время, когда я ребенком видал Павлу,
она единогласно почиталась "Головановым грехом", но сам Голован не
утрачивал через это ни малейшей доли общего уважения и сохранял прозвище
"несмертельного".
5
"Несмертельным" стали звать Голована в первый год, когда он поселился в
одиночестве над Орликом с своею "ермоловскою коровою" и ее теленком.
Поводом к тому послужило следующее вполне достоверное обстоятельство, о
котором никто не вспомнил во время недавней "прокофьевской" чумы. Было в
Орле обычное лихолетье, а в феврале на день св.Агафьи Коровницы по
деревням, как надо, побежала "коровья смерть". Шло это, яко тому обычай
есть и как пишется в универсальной книге, иже глаголется _Прохладный
вертоград_ (*3): "Как лето сканчевается, а осень приближается, тогда
вскоре моровое поветрие начинается. А в то время надобе всякому человеку
на всемогущего бога упование возлагати и на пречистую его матерь и силою
честного креста ограждатися и сердце свое воздержати от кручины, и от
ужасти, и от тяжелой думы, ибо через сие сердце человеческое умаляется и
скоро порса и язва прилепляется - мозг и сердце захватит, осилеет человека
и борзо умрет". Было все это тоже при обычных картинах нашей природы,
"когда стают в осень туманы густые и темные и ветер с полуденной страны и
последи дожди и от солнца воскурение земли, и тогда надобе на ветр не
ходити, а сидети во избе в топленой и окон не отворяти, а добро бы, чтобы
в том граде ни жити и из того граду отходити в места чистые". Когда, то
есть в каком именно году последовал мор, прославивший Голована
"несмертельным", - этого я не знаю. Такими мелочами тогда сильно не
занимались и из-за них не поднимали шума, как вышло из-за Наума
Прокофьева. Местное горе в своем месте и кончалось, усмиряемое одним
упованием на бога и его пречистую матерь, и разве только в случае сильного
преобладания в какой-нибудь местности досужего "интеллигента" принимались
своеобычные оздоровляющи
бердо "поплевковые одеяла". Одеяла эти с виду были похожи на нынешние
байковые: так же у каждого из них было по две каймы, но само полотно
всегда было мрамористое. Узелки в них как-то сглаживались от ссучивания и
хотя были, разумеется, очень заметны, но не мешали этим одеялам быть
легкими, теплыми и даже иногда довольно красивыми. Притом же они
продавались очень дешево - меньше рубля за штуку.
Эта кустарная промышленность в семье Голована шла без остановки, и он,
вероятно, находил сбыт поплевковым одеялам без затруднения.
Павлагеюшка тоже вязала и сучила поплевки и ткала одеяла, но, кроме
того, она, по усердию к приютившей ее семье, несла еще все самые тяжелые
работы в доме: ходила под кручу на Орлик за водою, носила топливо, и
прочее, и прочее.
Дрова уже и тогда в Орле были очень дороги, и бедные люди отапливались
то гречневою лузгою, то навозом, а последнее требовало большой заготовки.
Все это и делала Павла своими тонкими руками, в вечном молчании, глядя
на свет божий из-под своих персидских бровей. Знала ли она, что ее имя
"грех", - я не сведущ, но таково было ее имя в народе, который твердо
стоит за выдуманные им клички. Да и как иначе: где женщина, любящая, живет
в доме у мужчины, который ее любил и искал на ней жениться, - там,
конечно, грех. И действительно, в то время, когда я ребенком видал Павлу,
она единогласно почиталась "Головановым грехом", но сам Голован не
утрачивал через это ни малейшей доли общего уважения и сохранял прозвище
"несмертельного".
5
"Несмертельным" стали звать Голована в первый год, когда он поселился в
одиночестве над Орликом с своею "ермоловскою коровою" и ее теленком.
Поводом к тому послужило следующее вполне достоверное обстоятельство, о
котором никто не вспомнил во время недавней "прокофьевской" чумы. Было в
Орле обычное лихолетье, а в феврале на день св.Агафьи Коровницы по
деревням, как надо, побежала "коровья смерть". Шло это, яко тому обычай
есть и как пишется в универсальной книге, иже глаголется _Прохладный
вертоград_ (*3): "Как лето сканчевается, а осень приближается, тогда
вскоре моровое поветрие начинается. А в то время надобе всякому человеку
на всемогущего бога упование возлагати и на пречистую его матерь и силою
честного креста ограждатися и сердце свое воздержати от кручины, и от
ужасти, и от тяжелой думы, ибо через сие сердце человеческое умаляется и
скоро порса и язва прилепляется - мозг и сердце захватит, осилеет человека
и борзо умрет". Было все это тоже при обычных картинах нашей природы,
"когда стают в осень туманы густые и темные и ветер с полуденной страны и
последи дожди и от солнца воскурение земли, и тогда надобе на ветр не
ходити, а сидети во избе в топленой и окон не отворяти, а добро бы, чтобы
в том граде ни жити и из того граду отходити в места чистые". Когда, то
есть в каком именно году последовал мор, прославивший Голована
"несмертельным", - этого я не знаю. Такими мелочами тогда сильно не
занимались и из-за них не поднимали шума, как вышло из-за Наума
Прокофьева. Местное горе в своем месте и кончалось, усмиряемое одним
упованием на бога и его пречистую матерь, и разве только в случае сильного
преобладания в какой-нибудь местности досужего "интеллигента" принимались
своеобычные оздоровляющи