тву своему он мог бы идти в повара или в кондитеры, но он предпочел
другое, именно молочное хозяйство, которое и начал при помощи "ермоловской
коровы". Было мнение, что он избрал это потому, что сам был _молокан_
(*2). Может быть, это значило просто, что он все возился с молоком, но
может быть, что название это метило прямо на его веру, в которой он
казался странным, как и во многих иных поступках. Очень возможно, что он
на Кавказе и знал молоканов и что-нибудь от них позаимствовал. Но это
относится к его странностям, до которых дойдет ниже.
Молочное хозяйство пошло прекрасно: года через три у Голована было уже
две коровы и бык, потом три, четыре, и он нажил столько денег, что выкупил
мать, потом каждый год выкупал по сестре, и всех их забирал и сводил в
свою просторную, но прохладную лачугу. Так лет в шесть-семь он высвободил
всю семью, но красавица Павла у него улетела. К тому времени, когда он мог
и ее выкупить, она была уже далеко. Ее муж, наездник Храпон, был плохой
человек - он не угодил чем-то барину и, в пример прочим, был отдан в
рекруты без зачета.
В службе Храпон попал в "скачки", то есть верховые пожарной команды в
Москву, и вытребовал туда жену; но вскоре и там сделал что-то нехорошее и
бежал, а покинутая им жена, имея нрав тихий и робкий, убоялась
коловратностей столичной жизни и возвратилась в Орел. Здесь она тоже не
нашла на старом месте никакой опоры и, гонимая нуждою, пришла к Головану.
Тот, разумеется, ее тотчас же принял и поместил у себя в одной и той же
просторной горнице, где жили его сестры и мать. Как мать и сестры Голована
смотрели на водворение Павлы, - я доподлинно не знаю, но водворение ее в
их доме не посеяло никакой распри. Все женщины жили между собою очень
дружно и даже очень любили бедную Павлагеюшку, а Голован всем им оказывал
равную внимательность, а особенное почтение оказывал только матери,
которая была уже так стара, что он летом выносил ее на руках и сажал на
солнышко, как больного ребенка. Я помню, как она "заходилась" ужасным
кашлем и все молилась "о прибрании".
Все сестры Голована были пожилые девушки и все помогали брату в
хозяйстве: они убирали и доили коров, ходили за курами и пряли
необыкновенную пряжу, из которой потом ткали необыкновенные же и никогда
мною после этого не виданные ткани. Пряжа эта называлась очень некрасивым
словом "поплевки". Материал для нее приносил откуда-то в кульках Голован,
и я видел и помню этот материал: он состоял из небольших суковатых
обрывочков разноцветных бумажных нитей. Каждый обрывочек был длиною от
вершка до четверти аршина, и на каждом таком обрывочке непременно был
более или менее толстый узелок или сучок. Откуда Голован брал эти обрывки
- я не знаю, но очевидно, что это был фабричный отброс. Так мне и говорили
его сестры.
- Это, - говорили, - миленький, где бумагу прядут и ткут, так - как до
такого узелка дойдут, сорвут его да на пол и _сплюнут_ - потому что он в
берда не идет, а братец их собирает, а мы из них вот тепленькие одеяльца
делаем.
Я видал, как они все эти обрывки нитей терпеливо разбирали, связывали
их кусочек с кусочком, наматывали образовывающуюся таким образом пеструю,
разноцветную нить на длинные шпули; потом их трастили, ссучивали еще
толще, растягивали на колышках по стене, сортировали что-нибудь
одноцветное для каем и, нако
другое, именно молочное хозяйство, которое и начал при помощи "ермоловской
коровы". Было мнение, что он избрал это потому, что сам был _молокан_
(*2). Может быть, это значило просто, что он все возился с молоком, но
может быть, что название это метило прямо на его веру, в которой он
казался странным, как и во многих иных поступках. Очень возможно, что он
на Кавказе и знал молоканов и что-нибудь от них позаимствовал. Но это
относится к его странностям, до которых дойдет ниже.
Молочное хозяйство пошло прекрасно: года через три у Голована было уже
две коровы и бык, потом три, четыре, и он нажил столько денег, что выкупил
мать, потом каждый год выкупал по сестре, и всех их забирал и сводил в
свою просторную, но прохладную лачугу. Так лет в шесть-семь он высвободил
всю семью, но красавица Павла у него улетела. К тому времени, когда он мог
и ее выкупить, она была уже далеко. Ее муж, наездник Храпон, был плохой
человек - он не угодил чем-то барину и, в пример прочим, был отдан в
рекруты без зачета.
В службе Храпон попал в "скачки", то есть верховые пожарной команды в
Москву, и вытребовал туда жену; но вскоре и там сделал что-то нехорошее и
бежал, а покинутая им жена, имея нрав тихий и робкий, убоялась
коловратностей столичной жизни и возвратилась в Орел. Здесь она тоже не
нашла на старом месте никакой опоры и, гонимая нуждою, пришла к Головану.
Тот, разумеется, ее тотчас же принял и поместил у себя в одной и той же
просторной горнице, где жили его сестры и мать. Как мать и сестры Голована
смотрели на водворение Павлы, - я доподлинно не знаю, но водворение ее в
их доме не посеяло никакой распри. Все женщины жили между собою очень
дружно и даже очень любили бедную Павлагеюшку, а Голован всем им оказывал
равную внимательность, а особенное почтение оказывал только матери,
которая была уже так стара, что он летом выносил ее на руках и сажал на
солнышко, как больного ребенка. Я помню, как она "заходилась" ужасным
кашлем и все молилась "о прибрании".
Все сестры Голована были пожилые девушки и все помогали брату в
хозяйстве: они убирали и доили коров, ходили за курами и пряли
необыкновенную пряжу, из которой потом ткали необыкновенные же и никогда
мною после этого не виданные ткани. Пряжа эта называлась очень некрасивым
словом "поплевки". Материал для нее приносил откуда-то в кульках Голован,
и я видел и помню этот материал: он состоял из небольших суковатых
обрывочков разноцветных бумажных нитей. Каждый обрывочек был длиною от
вершка до четверти аршина, и на каждом таком обрывочке непременно был
более или менее толстый узелок или сучок. Откуда Голован брал эти обрывки
- я не знаю, но очевидно, что это был фабричный отброс. Так мне и говорили
его сестры.
- Это, - говорили, - миленький, где бумагу прядут и ткут, так - как до
такого узелка дойдут, сорвут его да на пол и _сплюнут_ - потому что он в
берда не идет, а братец их собирает, а мы из них вот тепленькие одеяльца
делаем.
Я видал, как они все эти обрывки нитей терпеливо разбирали, связывали
их кусочек с кусочком, наматывали образовывающуюся таким образом пеструю,
разноцветную нить на длинные шпули; потом их трастили, ссучивали еще
толще, растягивали на колышках по стене, сортировали что-нибудь
одноцветное для каем и, нако