менование "орудия невежества"... Нет,
нет, эта страна, может быть, и действительно очень хорошее "экзаменационное
отделение", но... я слишком слабо приготовлен: мне нужно что-нибудь полегче,
пооднообразнее, поспокойнее. А пока, даст бог, можно будет уехать за
границу вспомнилось мне, что я художник, и взялся сделать вытравкой портрет
Дмитрия Петровича Журавского - человека, как известно, всю свою жизнь
положившего на то, чтоб облегчить тяжелую долю крестьян и собиравшего гроши
своего заработка на их выкуп... Как хотите, характер первой величины, - как
его не передать потомству? Сделал доску и понес ее в редакцию одного
иллюстрированного издания. "Дарю, мол, вам ее, - печатайте".
Благодарят: говорят, что им этого не надо: это-де не интересно.
- Помилуйте, - убеждаю их, - ведь это человек большой воли, человек
дела, а не фарсов, и притом человек, делавший благое дело в сороковых годах,
когда почти не было никаких средств ничего путного делать.
- А его, - спрашивают, - повесили или не повесили?
- Нет, не повесили.
- И он из тюрьмы не убежал?
- Он и в тюрьме-то вовсе не был: он действовал законно.
- Ну, так уж это, - отвечают, - даже и совсем не интересно.
Отхожу и, как герой "Сентиментального путешествия" Стерна, говорю:
- Нет, это положительно лучше во Франции, потому что там даже наших
веневских баб, Авдотью и Марью, и тех увековечили и по сю пору шоколад с их
изображением продают.
И вот-с дела мои идут скверно: имение не продается, и я даже зазимовал
в Петербурге.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
О рождестве меня навещает Фортунатов: радостный-прерадостный,
веселый-превеселый.
- На три дня, - говорит, - всего приехал, и то тебя разыскал.
Пошли рассказы: губернатора уже нет.
- Он очень мне надокучил, - говорит Фортунатов, - и, наконец, я его
даванул в затылок, так что ему сразу больничку в губы продернули. Полетел,
сердечный, кверху тормашками! Теперь посмотрю, каков будет новый. Только уж
мне все равно: я по земству служу. Теперь в открытую играть буду. Генерал
Перлов дошел, - говорит, - до обнищания, потому что все еще ходит в клуб
спать (так как предводительского зятя опять выбрали старшиною). "Если, -
говорит упрямый старик, - войны не будет и роман написать не сумею, то
мирюсь с тем, что не миновать мне долговой тюрьмы". Дергальский отставлен и
сидит в остроге за возмущение мещан против полицейского десятского, а
пристав Васильев выпущен на свободу, питается акридами и медом, поднимался
вместе с прокурором на небо по лестнице, которую видел во сне Иаков, и
держал там дебаты о беззаконности наказаний, в чем и духи и прокурор пришли
к полному соглашению но как господину прокурору нужно получать жалованье,
которое ему дается за обвинения, то он уверен, что о невменяемости с ним
говорили или "легкие", или "шаловливые" духи, которых мнение не авторитетно,
и потому он спокойно продолжает брать казенное жалованье, - говорить о
возмутительности вечных наказаний за гробом и подводить людей под возможно
тяжкую кару на земле.
На этом, почтенный читатель, можно бы, кажется, и кончить, но надобно
еще одно последнее сказанье, чтоб летопись окончилась моя.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
Вот в чем-с должно заключаться это последнее сказанье: затянувшаяся
беседа наша была внезапно прервана неожиданным появлением дядиного слуги,
который пришел известить его, что к нему заезжали
нет, эта страна, может быть, и действительно очень хорошее "экзаменационное
отделение", но... я слишком слабо приготовлен: мне нужно что-нибудь полегче,
пооднообразнее, поспокойнее. А пока, даст бог, можно будет уехать за
границу вспомнилось мне, что я художник, и взялся сделать вытравкой портрет
Дмитрия Петровича Журавского - человека, как известно, всю свою жизнь
положившего на то, чтоб облегчить тяжелую долю крестьян и собиравшего гроши
своего заработка на их выкуп... Как хотите, характер первой величины, - как
его не передать потомству? Сделал доску и понес ее в редакцию одного
иллюстрированного издания. "Дарю, мол, вам ее, - печатайте".
Благодарят: говорят, что им этого не надо: это-де не интересно.
- Помилуйте, - убеждаю их, - ведь это человек большой воли, человек
дела, а не фарсов, и притом человек, делавший благое дело в сороковых годах,
когда почти не было никаких средств ничего путного делать.
- А его, - спрашивают, - повесили или не повесили?
- Нет, не повесили.
- И он из тюрьмы не убежал?
- Он и в тюрьме-то вовсе не был: он действовал законно.
- Ну, так уж это, - отвечают, - даже и совсем не интересно.
Отхожу и, как герой "Сентиментального путешествия" Стерна, говорю:
- Нет, это положительно лучше во Франции, потому что там даже наших
веневских баб, Авдотью и Марью, и тех увековечили и по сю пору шоколад с их
изображением продают.
И вот-с дела мои идут скверно: имение не продается, и я даже зазимовал
в Петербурге.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
О рождестве меня навещает Фортунатов: радостный-прерадостный,
веселый-превеселый.
- На три дня, - говорит, - всего приехал, и то тебя разыскал.
Пошли рассказы: губернатора уже нет.
- Он очень мне надокучил, - говорит Фортунатов, - и, наконец, я его
даванул в затылок, так что ему сразу больничку в губы продернули. Полетел,
сердечный, кверху тормашками! Теперь посмотрю, каков будет новый. Только уж
мне все равно: я по земству служу. Теперь в открытую играть буду. Генерал
Перлов дошел, - говорит, - до обнищания, потому что все еще ходит в клуб
спать (так как предводительского зятя опять выбрали старшиною). "Если, -
говорит упрямый старик, - войны не будет и роман написать не сумею, то
мирюсь с тем, что не миновать мне долговой тюрьмы". Дергальский отставлен и
сидит в остроге за возмущение мещан против полицейского десятского, а
пристав Васильев выпущен на свободу, питается акридами и медом, поднимался
вместе с прокурором на небо по лестнице, которую видел во сне Иаков, и
держал там дебаты о беззаконности наказаний, в чем и духи и прокурор пришли
к полному соглашению но как господину прокурору нужно получать жалованье,
которое ему дается за обвинения, то он уверен, что о невменяемости с ним
говорили или "легкие", или "шаловливые" духи, которых мнение не авторитетно,
и потому он спокойно продолжает брать казенное жалованье, - говорить о
возмутительности вечных наказаний за гробом и подводить людей под возможно
тяжкую кару на земле.
На этом, почтенный читатель, можно бы, кажется, и кончить, но надобно
еще одно последнее сказанье, чтоб летопись окончилась моя.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
Вот в чем-с должно заключаться это последнее сказанье: затянувшаяся
беседа наша была внезапно прервана неожиданным появлением дядиного слуги,
который пришел известить его, что к нему заезжали