юсь и сбиваюсь, что я уже полон подозрений,
недоверий, что хожу потихоньку осведомляться, кто о чем говорил и писал, что
даже сам читаю чужие письма... вообще веду себя скверно, гадко,
неблагородно, и имя мне теперь... интриган!
Я встрепенулся и остолбенел на месте. Я испугался этого ужасного2
позорного имени, тем более что сам не мог дать себе отчета: слышу ли я это
слово внутри себя или... или я даже изловлен в интриганстве и подвергаюсь
позорному обличению.
Увы! это было так: глаза мои сказали мне, что я пойман.
Поймал меня тот щуковатый полицеймейстер, которого я видел у
губернатора. Черт его знает, откуда он проезжал мимо квартиры злосчастного
Дергальского, и по какому праву он, с самой возмутительной фамильярностью,
погрозил мне, шутя, пальцем, и в силу чего он счел себя вправе назвать меня
интриганом. Фуй, неужто же так чересчур легко запутаться и... даже падать? А
ведь, как хотите, неуместная и бессмысленная фамильярность полицеймейстера
не что иное, как признак весьма невысокого положения моих фондов. Когда же я
их так уронил и чем именно? Это преглупо и предосадно.
Я возвратился домой в самом дурном расположении духа, но только что
переступил порог, как сейчас же утешился: у себя я, сверх всякого ожидания,
нашел генерала Перлова.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
Старик этот был мне теперь вдвое мил я рассказал ему все свои
недоумения и сюрпризы с такою полною откровенностью, с какою можно
рассказывать свои дела только сердечнейшему другу. Он все молчал и сосал
янтарь своего черешневого чубука, изредка лишь отзываясь самыми короткими,
но определительными выражениями. Губернатора назвал "свистуном",
губернаторшу обругал нецензурным словом, про Дергальского сказал, что он
"балалайка бесструнная", а Фортунатова похвалил: "этот, говорит, в кулаке из
яйца цыпленка выведет" а впрочем, обо всех сказал, что "все они вместе
порядочная сволочь", и предлагал их повесить. Предводителя я уж, разумеется,
не коснулся, но о полицеймейстере рассказал, как он нагло сейчас со мною
расфамильярничался.
- Гвардейская привычка-с, - отвечает генерал. - Я их, этих господ,
знаю: был и со мной такой случай, что их братия пробовали со мной
фамильярничать, да ведь мне в кашу не плюнешь. Я еще тогда в маленьком чине
служил. Мы не поладили как-то за картами. Мне денщик их говорит: "Не ходите,
говорит, к нам больше, ваше благородие, а то наши господа хотят вас бить". Я
ему дал на водку и прихожу и спрашиваю: "Правда ли, господа, будто вы хотите
меня бить?"
- "Правда", а их осьмеро, а я один. "Ну, как же вы меня будете бить,
когда вас осьмеро, а я один?" - "А вот как", - отвечает сам хозяин да прямо
меня по щеке. Я очень спокойно говорю: "Я этому, господа, не верю". Он
второй раз. Я опять говорю: "Не верю". Он в третий ну, тогда я взял его за
ноги, взмахнул, да и начал им же самим действовать, и всех их переколотил и
взял из-под скамьи помойный таз, облил их, да и ушел.
- Вы очень сильны.
- Нет, пудов двенадцать, я больше теперь не подниму, а был силен: два
француза меня, безоружного, хотели в плен отвести, так я их за вихры взял,
лоб об лоб толкнул и бросил - больше уже не вставали. Да русский человек
ведь вообще, если его лекарствами не портить, так он очень силен.
"Ах, - думаю, - вот эта речь мне очень на руку", и спрашиваю: лечился
ли он сам когда-нибудь. - Как
недоверий, что хожу потихоньку осведомляться, кто о чем говорил и писал, что
даже сам читаю чужие письма... вообще веду себя скверно, гадко,
неблагородно, и имя мне теперь... интриган!
Я встрепенулся и остолбенел на месте. Я испугался этого ужасного2
позорного имени, тем более что сам не мог дать себе отчета: слышу ли я это
слово внутри себя или... или я даже изловлен в интриганстве и подвергаюсь
позорному обличению.
Увы! это было так: глаза мои сказали мне, что я пойман.
Поймал меня тот щуковатый полицеймейстер, которого я видел у
губернатора. Черт его знает, откуда он проезжал мимо квартиры злосчастного
Дергальского, и по какому праву он, с самой возмутительной фамильярностью,
погрозил мне, шутя, пальцем, и в силу чего он счел себя вправе назвать меня
интриганом. Фуй, неужто же так чересчур легко запутаться и... даже падать? А
ведь, как хотите, неуместная и бессмысленная фамильярность полицеймейстера
не что иное, как признак весьма невысокого положения моих фондов. Когда же я
их так уронил и чем именно? Это преглупо и предосадно.
Я возвратился домой в самом дурном расположении духа, но только что
переступил порог, как сейчас же утешился: у себя я, сверх всякого ожидания,
нашел генерала Перлова.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
Старик этот был мне теперь вдвое мил я рассказал ему все свои
недоумения и сюрпризы с такою полною откровенностью, с какою можно
рассказывать свои дела только сердечнейшему другу. Он все молчал и сосал
янтарь своего черешневого чубука, изредка лишь отзываясь самыми короткими,
но определительными выражениями. Губернатора назвал "свистуном",
губернаторшу обругал нецензурным словом, про Дергальского сказал, что он
"балалайка бесструнная", а Фортунатова похвалил: "этот, говорит, в кулаке из
яйца цыпленка выведет" а впрочем, обо всех сказал, что "все они вместе
порядочная сволочь", и предлагал их повесить. Предводителя я уж, разумеется,
не коснулся, но о полицеймейстере рассказал, как он нагло сейчас со мною
расфамильярничался.
- Гвардейская привычка-с, - отвечает генерал. - Я их, этих господ,
знаю: был и со мной такой случай, что их братия пробовали со мной
фамильярничать, да ведь мне в кашу не плюнешь. Я еще тогда в маленьком чине
служил. Мы не поладили как-то за картами. Мне денщик их говорит: "Не ходите,
говорит, к нам больше, ваше благородие, а то наши господа хотят вас бить". Я
ему дал на водку и прихожу и спрашиваю: "Правда ли, господа, будто вы хотите
меня бить?"
- "Правда", а их осьмеро, а я один. "Ну, как же вы меня будете бить,
когда вас осьмеро, а я один?" - "А вот как", - отвечает сам хозяин да прямо
меня по щеке. Я очень спокойно говорю: "Я этому, господа, не верю". Он
второй раз. Я опять говорю: "Не верю". Он в третий ну, тогда я взял его за
ноги, взмахнул, да и начал им же самим действовать, и всех их переколотил и
взял из-под скамьи помойный таз, облил их, да и ушел.
- Вы очень сильны.
- Нет, пудов двенадцать, я больше теперь не подниму, а был силен: два
француза меня, безоружного, хотели в плен отвести, так я их за вихры взял,
лоб об лоб толкнул и бросил - больше уже не вставали. Да русский человек
ведь вообще, если его лекарствами не портить, так он очень силен.
"Ах, - думаю, - вот эта речь мне очень на руку", и спрашиваю: лечился
ли он сам когда-нибудь. - Как