и его гнев при угрозе господством "безнатурного дурака", и
его тихое: "вот и царского слугу изогнули как в дугу", и даже его не совсем
мне понятное намерение идти в дворянский клуб спать до света.
Да, он положительно симпатичнее всех... кроме пристава Васильева. Ах,
боже мой, зачем я, однако же, до сих пор не навещу в сумасшедшем доме моего
бедного философа и богослова? Что-то он, как там ориентировался? Находит ли
еще и там свое положение сносным и хорошим? Это просто даже грех позабыть
такую чистую душу... Решил я себе, что завтра же непременно к нему пойду, и
с тем лег в постель.
Записка не пишется, да и что писать, сам не знаю, а уж в уме у меня
начали зарождаться лукавые замыслы, как бы свалить это дело с плеч долой.
"Не совсем это нравственно и благородно, - думаю я, засыпая, - ну да
что же поделаешь, когда ничего иного не умеешь? Конечно, оно можно бы... да
настойчивости и цепкости в нас нет... Лекарь Отрожденский прав: кажется,
действительно народище может быть предоставлен пока своей смерти и сойдется
с ней и без медицинской помощи... Однако как это безнравственно!.. Но... но
Перлов "безнатурным дураком" грозится... Страшно! Глупость-то так со всех
сторон и напирает, и не ждет... Вздоры и раздоры так всех и засасывают..." И
вдруг, среди сладкой дремоты, завязывающей и путающей эти мои соображения, я
чувствую толчок какою-то мягкою и доброю рукой, и тихий голос прошептал мне
над ухом: "Спи! это все сон! все это сон. Вся жизнь есть сон: проснешься,
тогда поймешь, зачем все это путается".
Я узнал голос станового Васильева и... уснул, а утром просыпаюсь, и
первое, что меня осенило: зачем же, однако, мне поручили составить эту
записку? - мне, который не знает России, который менее всех их живет здесь?
- Позвольте! позвольте! - воскликнул я вдруг, хватив себя за голову. -
Да я в уме ли или нет? Что же это такое: я ведь уж не совсем понимаю,
например, что в словах Перлова сказано на смех и что взаправду имеет смысл и
могло бы стоить внимания?.. Что-то есть такого и иного!.. Позвольте...
позвольте! Они (и у меня уже свои мифические они), они свели меня умышленно
с ума и... кто же это на смех подвел меня писать-записку? Нет! это
неспроста... это...
Я вскочил, оделся и побежал к Дергальскому.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Застаю его дома, отвожу потихоньку в сторону и секретно спрашиваю: не
писал ли когда-нибудь кому-нибудь Фортунатов, чтобы пригласить меня к
составлению предварительной записки об учреждении врачебной части в
селениях?
- Позвольте, - отвечает, - я сейчас сплявлюсь. Юркнул куда-то в шкаф,
поколотился там, пошелестил бумагами и отвечает
- Есть! писать! И с этим подает мне смятое письмо с рубцом от бечевки,
которою была стянута пачка.
Это было письмо Фортунатова к предводителю моего уезда. Касающаяся до
меня фраза заключалась в следующем: "Кстати, к вам, по соседству, приехал
помещик Орест Ватажков он человек бывалый за границей и наверно близко
знает, как в чужих краях устраивают врачебную часть в селениях.
Прихватите-ка и его сюда: дело это непременно надо свалить к черту с плеч".
- Да ведь предводитель, - замечаю, - этого письма не получил?
- Как же... нет, получил.
- Как же получил, когда оно здесь у вас?
- Да, да, да... он, стало быть, не получил.
Я простился и иду домой и вдруг узнаю из непосредственного своего
доклада, что я уже сам пута
его тихое: "вот и царского слугу изогнули как в дугу", и даже его не совсем
мне понятное намерение идти в дворянский клуб спать до света.
Да, он положительно симпатичнее всех... кроме пристава Васильева. Ах,
боже мой, зачем я, однако же, до сих пор не навещу в сумасшедшем доме моего
бедного философа и богослова? Что-то он, как там ориентировался? Находит ли
еще и там свое положение сносным и хорошим? Это просто даже грех позабыть
такую чистую душу... Решил я себе, что завтра же непременно к нему пойду, и
с тем лег в постель.
Записка не пишется, да и что писать, сам не знаю, а уж в уме у меня
начали зарождаться лукавые замыслы, как бы свалить это дело с плеч долой.
"Не совсем это нравственно и благородно, - думаю я, засыпая, - ну да
что же поделаешь, когда ничего иного не умеешь? Конечно, оно можно бы... да
настойчивости и цепкости в нас нет... Лекарь Отрожденский прав: кажется,
действительно народище может быть предоставлен пока своей смерти и сойдется
с ней и без медицинской помощи... Однако как это безнравственно!.. Но... но
Перлов "безнатурным дураком" грозится... Страшно! Глупость-то так со всех
сторон и напирает, и не ждет... Вздоры и раздоры так всех и засасывают..." И
вдруг, среди сладкой дремоты, завязывающей и путающей эти мои соображения, я
чувствую толчок какою-то мягкою и доброю рукой, и тихий голос прошептал мне
над ухом: "Спи! это все сон! все это сон. Вся жизнь есть сон: проснешься,
тогда поймешь, зачем все это путается".
Я узнал голос станового Васильева и... уснул, а утром просыпаюсь, и
первое, что меня осенило: зачем же, однако, мне поручили составить эту
записку? - мне, который не знает России, который менее всех их живет здесь?
- Позвольте! позвольте! - воскликнул я вдруг, хватив себя за голову. -
Да я в уме ли или нет? Что же это такое: я ведь уж не совсем понимаю,
например, что в словах Перлова сказано на смех и что взаправду имеет смысл и
могло бы стоить внимания?.. Что-то есть такого и иного!.. Позвольте...
позвольте! Они (и у меня уже свои мифические они), они свели меня умышленно
с ума и... кто же это на смех подвел меня писать-записку? Нет! это
неспроста... это...
Я вскочил, оделся и побежал к Дергальскому.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Застаю его дома, отвожу потихоньку в сторону и секретно спрашиваю: не
писал ли когда-нибудь кому-нибудь Фортунатов, чтобы пригласить меня к
составлению предварительной записки об учреждении врачебной части в
селениях?
- Позвольте, - отвечает, - я сейчас сплявлюсь. Юркнул куда-то в шкаф,
поколотился там, пошелестил бумагами и отвечает
- Есть! писать! И с этим подает мне смятое письмо с рубцом от бечевки,
которою была стянута пачка.
Это было письмо Фортунатова к предводителю моего уезда. Касающаяся до
меня фраза заключалась в следующем: "Кстати, к вам, по соседству, приехал
помещик Орест Ватажков он человек бывалый за границей и наверно близко
знает, как в чужих краях устраивают врачебную часть в селениях.
Прихватите-ка и его сюда: дело это непременно надо свалить к черту с плеч".
- Да ведь предводитель, - замечаю, - этого письма не получил?
- Как же... нет, получил.
- Как же получил, когда оно здесь у вас?
- Да, да, да... он, стало быть, не получил.
Я простился и иду домой и вдруг узнаю из непосредственного своего
доклада, что я уже сам пута