правили?"
Думал он, думал:
"М-да, - отвечает, - поправил".
"Ну, и теперь, значит, опять хорошо?"
"М-да не совсем: теперь восток отпал".
"Фу, - говорю, - какое критическое положение: этак все, пожалуй, может
рассыпаться?"
Думал, опять думал и говорит, что может.
"Так нельзя ли, мол, как-нибудь так, чтобы и востоку и западу
приходилось по вкусу?"
"М-можно, да... людей нет!"
"Что такое? - Удивился, - знаете, безмерно, что уж даже и петый дурак,
и тот на безлюдье жалуется. - Что такое?" - переспрашиваю, - и получаю в
ответ:
"Людей нет". "В Петербурге-то способных людей нет?"
"Нет".
"Не верю, - говорю. - Вы поискали бы их прилежнее, как голодный хлеба
ищет".
"Искал", - отвечает.
"Ну, и что же? Неужели нет?"
"Нет".
"Ну, вы в Москве поискали бы".
"А там, - говорит, - и подавно нет. Нынче их нигде уж нет нынче надо
совсем другое делать".
- "Что такое?" - любопытствую. Расскажи, мол, дура любезная, удиви, что
ты такое надумала? А он-с меня действительно и удивил!
"Надо, - отвечает, - разом два издания издавать, одно так, а другое
иначе".
Ну, скажите ради бога, не тонкая ли бестия? - воскликнул, подскочив,
генерал. - Видите, выдумал какой способ! Теперь ему все будут кланяться, вот
увидите, и заискивать станут. Не утаю греха - я ему вчера первый поклонился:
начнете, мол, нашего брата солдата в одном издании ругать, так хоть в другом
поддержите. Мы, мол, за то подписываться станем.
"М-да, - говорит, - в другом мы поддержим".
Так вот-с, сударь, - заговорил, выпрямляясь во весь рост, генерал, -
вот вам в наш век кто на всех угодит, кто всем тон задаст и кто прочнее всех
на земле водворится: это - безнатурный дурак!
ГЛАВА ВОСЬМИДЕСЯТАЯ
Это было последнее слово, которое я слышал от генерала в его доме.
Затем, по случаю наступивших сумерек, старик предложил мне пройтись, и мы с
ним долго ходили, но я не помню, что у нас за разговор шел в то время. В
памяти у меня оставалось одно пугало "безнатурный дурак", угрожая которым
Перлов говорил не только без шутки и иронии, а даже с яростию, с
непримиримою досадой и с горькою слезой на ресницах.
Старик проводил меня до моей квартиры и здесь, крепко сжимая мою руку,
еще несколько минут на кого-то все жаловался упоминал упавшим голосом
фамилии некоторых важных лиц петербургского высшего круга и в заключение,
вздохнув и потягивая мою руку книзу, прошептал:
- Вот так-то-с царского слугу и изогнули как дугу! - а затем быстро
спросил: - Вы сейчас ляжете спать дома?
- Нет, - отвечал я, - я еще поработаю над моей запиской.
- А я домой только завтра, а до утра пойду в дворянский клуб спать: я
там таким манером предводительского зятя мучу: я сплю, а он дежурит, а у
него жена молодая. Но зато штраф шельмовски дорого стоит.
Тягостнейшие на меня напали размышления. "Фу ты, - думаю себе, - да что
же это, в самом деле, за патока с имбирем, ничего не разберем! Что это за
люди, и что за странные у всех заботы, что за скорби, страсти и волнения?
Отчего это все так духом взметалось, взбуровилось и что, наконец, из этого
всего выйдет? Что снимется пеною, что падет осадкой на дно и что отстоится и
пойдет на потребу?"
А генерала жалко. Из всех людей, которых я встретил в это время, он
положительно самый симпатичнейший человек. В нем как-то все приятно: и его
голос, и его манеры, и его тон, в котором не отличишь иронии и шутки от
серьезного дела,
Думал он, думал:
"М-да, - отвечает, - поправил".
"Ну, и теперь, значит, опять хорошо?"
"М-да не совсем: теперь восток отпал".
"Фу, - говорю, - какое критическое положение: этак все, пожалуй, может
рассыпаться?"
Думал, опять думал и говорит, что может.
"Так нельзя ли, мол, как-нибудь так, чтобы и востоку и западу
приходилось по вкусу?"
"М-можно, да... людей нет!"
"Что такое? - Удивился, - знаете, безмерно, что уж даже и петый дурак,
и тот на безлюдье жалуется. - Что такое?" - переспрашиваю, - и получаю в
ответ:
"Людей нет". "В Петербурге-то способных людей нет?"
"Нет".
"Не верю, - говорю. - Вы поискали бы их прилежнее, как голодный хлеба
ищет".
"Искал", - отвечает.
"Ну, и что же? Неужели нет?"
"Нет".
"Ну, вы в Москве поискали бы".
"А там, - говорит, - и подавно нет. Нынче их нигде уж нет нынче надо
совсем другое делать".
- "Что такое?" - любопытствую. Расскажи, мол, дура любезная, удиви, что
ты такое надумала? А он-с меня действительно и удивил!
"Надо, - отвечает, - разом два издания издавать, одно так, а другое
иначе".
Ну, скажите ради бога, не тонкая ли бестия? - воскликнул, подскочив,
генерал. - Видите, выдумал какой способ! Теперь ему все будут кланяться, вот
увидите, и заискивать станут. Не утаю греха - я ему вчера первый поклонился:
начнете, мол, нашего брата солдата в одном издании ругать, так хоть в другом
поддержите. Мы, мол, за то подписываться станем.
"М-да, - говорит, - в другом мы поддержим".
Так вот-с, сударь, - заговорил, выпрямляясь во весь рост, генерал, -
вот вам в наш век кто на всех угодит, кто всем тон задаст и кто прочнее всех
на земле водворится: это - безнатурный дурак!
ГЛАВА ВОСЬМИДЕСЯТАЯ
Это было последнее слово, которое я слышал от генерала в его доме.
Затем, по случаю наступивших сумерек, старик предложил мне пройтись, и мы с
ним долго ходили, но я не помню, что у нас за разговор шел в то время. В
памяти у меня оставалось одно пугало "безнатурный дурак", угрожая которым
Перлов говорил не только без шутки и иронии, а даже с яростию, с
непримиримою досадой и с горькою слезой на ресницах.
Старик проводил меня до моей квартиры и здесь, крепко сжимая мою руку,
еще несколько минут на кого-то все жаловался упоминал упавшим голосом
фамилии некоторых важных лиц петербургского высшего круга и в заключение,
вздохнув и потягивая мою руку книзу, прошептал:
- Вот так-то-с царского слугу и изогнули как дугу! - а затем быстро
спросил: - Вы сейчас ляжете спать дома?
- Нет, - отвечал я, - я еще поработаю над моей запиской.
- А я домой только завтра, а до утра пойду в дворянский клуб спать: я
там таким манером предводительского зятя мучу: я сплю, а он дежурит, а у
него жена молодая. Но зато штраф шельмовски дорого стоит.
Тягостнейшие на меня напали размышления. "Фу ты, - думаю себе, - да что
же это, в самом деле, за патока с имбирем, ничего не разберем! Что это за
люди, и что за странные у всех заботы, что за скорби, страсти и волнения?
Отчего это все так духом взметалось, взбуровилось и что, наконец, из этого
всего выйдет? Что снимется пеною, что падет осадкой на дно и что отстоится и
пойдет на потребу?"
А генерала жалко. Из всех людей, которых я встретил в это время, он
положительно самый симпатичнейший человек. В нем как-то все приятно: и его
голос, и его манеры, и его тон, в котором не отличишь иронии и шутки от
серьезного дела,