и бы. Я, помню, сам в Остзейском крае два года стоял при покойном
императоре, так эти господа немцы нам первые друзья были. Бывало, ничего
каналья и по-русски-то не понимает, а даже наши песни поет: заместо "по
мосту-мосту" задувает:
Оф дем брике, брике, брике,
Оф дем калинишев брике.
А нынче вон, пишут, и они уже "Wacht am Rhei"("Стража на Рейне"
(нем.)) запели и заиграли. Кто же, как не сами мы в этом виноваты? Ну и надо
теперь для их спасения по крайней мере хоть гуттаперчевую куклу на свой счет
заказывать, да каким-нибудь ее колбасником или гоф-герихтом наряжать и
провешивать, чтоб над живыми людьми не пришлось этой гадости делать.
- А не находите ли вы, - спрашиваю, - опасности в том, что немцы
проведали бы, что человек-то, которого вешают, сделан из гуттаперчи?
- Ну так что же такое, что проведали бы? Да им даже под рукою можно
было бы это и рассказывать, а они все писали бы, что "москали всех
повешали" ученая Европа и порешила бы, что на Балтийском поморье немцев уже
нет, что немцы все уже перевешаны, а которые остались, те, стало быть, наши.
Тогда они после - пиши не пиши - никто заступаться не станет, потому что
поляков уже нет, все перевешаны за русских заступаться не принято, - и весь
бы этот дурацкий остзейский вопрос так и порешился бы гуттаперчевою куклой.
- Куклой! ну, - говорю, - ваше превосходительство, теперь я уж даже не
сомневаюсь, что вы это все изволите шутить.
- Полноте, сделайте милость! Вы меня этим даже обижаете! - возразил с
неудовольствием генерал. - Ас другой стороны, я даже и не понимаю, что вас
так удивляет, что кукла может производить впечатление? Мало ли разве вы
видите у нас кукол, которых все знают за кукол, а они не только впечатление
производят, но даже решением вопросов руководят. Вы здешний?
- Да, здешний.
- И еще, может быть, в здешней гимназии обучались?
Я отвечал утвердительно.
- Ну, так вы не можете не знать господина Калатузова?
- Как же, - отвечаю, - очень хорошо его знаю.
- Дурак он?
- Да, не умен.
- Чего не умен, просто дурак. Я и отца его знал, и тот был дурак, и
мать его знал - и та была дура, и вся родня их были дураки, а и они на этого
все дивовались, что уже очень глуп: никак до десяти лет казанского мыла от
пряника не мог отличить. Если, бывало, как-нибудь мать в бане в сторону
засмотрится, он сейчас все мыло и поест. Людей сколько за это пороли. Просто
отчаянье! До восемнадцати лет дома у гувернантки учился, пока ее обнимать
начал, а ничему не выучился в гимназию в первый класс по девятнадцатому
году отдали и через пять лет из второго класса назад вынули. Ни к одному
месту не годился, - а вон добрые люди его в Петербурге научили газету
издавать, и пошло, и заговорили про него, как он вопросы решает. Вот вы его
посмотрите: вчера был у меня приехал в земство, гласным выбран ради своего
литературного значения и будет голос подавать.
- Что же, - спрашиваю, - поумнел он хотя немножко, редакторствуя?
- Какое же поумнеть? Мыла, разумеется, уж не ест а пока сидел у меня -
все пальцами нос себе чистил. Из ничего ведь, батюшка, только бог свет
создал, да и это нынешние ученые у него оспаривают. Нет-с сей Калатузов
только помудренел. Спрашиваю его, что, как его дела идут?
"Шли, - говорит, - хорошо, а с прошлого года пошли хуже".
"Отчего же, мол, это?"
"Запад, - говорит, - у меня отвалился".
"Ну, вы, конечно, это горе по
императоре, так эти господа немцы нам первые друзья были. Бывало, ничего
каналья и по-русски-то не понимает, а даже наши песни поет: заместо "по
мосту-мосту" задувает:
Оф дем брике, брике, брике,
Оф дем калинишев брике.
А нынче вон, пишут, и они уже "Wacht am Rhei"("Стража на Рейне"
(нем.)) запели и заиграли. Кто же, как не сами мы в этом виноваты? Ну и надо
теперь для их спасения по крайней мере хоть гуттаперчевую куклу на свой счет
заказывать, да каким-нибудь ее колбасником или гоф-герихтом наряжать и
провешивать, чтоб над живыми людьми не пришлось этой гадости делать.
- А не находите ли вы, - спрашиваю, - опасности в том, что немцы
проведали бы, что человек-то, которого вешают, сделан из гуттаперчи?
- Ну так что же такое, что проведали бы? Да им даже под рукою можно
было бы это и рассказывать, а они все писали бы, что "москали всех
повешали" ученая Европа и порешила бы, что на Балтийском поморье немцев уже
нет, что немцы все уже перевешаны, а которые остались, те, стало быть, наши.
Тогда они после - пиши не пиши - никто заступаться не станет, потому что
поляков уже нет, все перевешаны за русских заступаться не принято, - и весь
бы этот дурацкий остзейский вопрос так и порешился бы гуттаперчевою куклой.
- Куклой! ну, - говорю, - ваше превосходительство, теперь я уж даже не
сомневаюсь, что вы это все изволите шутить.
- Полноте, сделайте милость! Вы меня этим даже обижаете! - возразил с
неудовольствием генерал. - Ас другой стороны, я даже и не понимаю, что вас
так удивляет, что кукла может производить впечатление? Мало ли разве вы
видите у нас кукол, которых все знают за кукол, а они не только впечатление
производят, но даже решением вопросов руководят. Вы здешний?
- Да, здешний.
- И еще, может быть, в здешней гимназии обучались?
Я отвечал утвердительно.
- Ну, так вы не можете не знать господина Калатузова?
- Как же, - отвечаю, - очень хорошо его знаю.
- Дурак он?
- Да, не умен.
- Чего не умен, просто дурак. Я и отца его знал, и тот был дурак, и
мать его знал - и та была дура, и вся родня их были дураки, а и они на этого
все дивовались, что уже очень глуп: никак до десяти лет казанского мыла от
пряника не мог отличить. Если, бывало, как-нибудь мать в бане в сторону
засмотрится, он сейчас все мыло и поест. Людей сколько за это пороли. Просто
отчаянье! До восемнадцати лет дома у гувернантки учился, пока ее обнимать
начал, а ничему не выучился в гимназию в первый класс по девятнадцатому
году отдали и через пять лет из второго класса назад вынули. Ни к одному
месту не годился, - а вон добрые люди его в Петербурге научили газету
издавать, и пошло, и заговорили про него, как он вопросы решает. Вот вы его
посмотрите: вчера был у меня приехал в земство, гласным выбран ради своего
литературного значения и будет голос подавать.
- Что же, - спрашиваю, - поумнел он хотя немножко, редакторствуя?
- Какое же поумнеть? Мыла, разумеется, уж не ест а пока сидел у меня -
все пальцами нос себе чистил. Из ничего ведь, батюшка, только бог свет
создал, да и это нынешние ученые у него оспаривают. Нет-с сей Калатузов
только помудренел. Спрашиваю его, что, как его дела идут?
"Шли, - говорит, - хорошо, а с прошлого года пошли хуже".
"Отчего же, мол, это?"
"Запад, - говорит, - у меня отвалился".
"Ну, вы, конечно, это горе по