равосуднее чиновников
разбирают: которые потяжеле, пошибче ранены, тех и вздернут, а которые
поздоровей и порезвей - тех выпустят, чтобы дальше пробежали да понагнали
страху, как их москали пробирают. Зато этакой просто как заяц летит и службу
свою мне лучше всякой газеты исполняет. Они, впрочем, и вообще народ
исполнительный, ни с кем на свете так не легко управляться, как с поляками.
Они в европейской политике действительно довольно непонятливы, по своей
бестолковости: потому и Наполеона ждут к себе но зато от природы сотворены,
чтобы русской политике подчиняться, и, сами того не сознавая, очень ее
любят, право. С поляком ведь, главное, не надо только церемониться и
антимонии разводить верен он - не кори его ничем, а если нашел у него порох
в фортепиано, - как я у одного своего приятеля отыскал... тут же положил его
на фортепиано да велел казакам хорошенько нагайками выпороть, а потом опять
обедать его зазвал - и ничего. Поляк за это никогда не сердится. Напротив,
этот мой приятель, после того как я его выпорол, даже всем меня хвалил -
трубою про меня трубил: "остро, говорит, постемпуе, - зле человек бардзо
почтивый". Ведь и вся эта рухавка-то вышла из-за церемоний, все это "пять
офяр", пять варшавских мертвецов наделали. Говор пошел: "стржеляойн нас,
пане, москали!" Ну, вот вам и претекст для жалоб и к Наполеону и к Европе.
Кровь, знаете, благородное дело! Тут и пан Халявский и пан Малявский - все в
азарт входят: "и меня, и меня, говорят, ледви не застршелили!" А надо былр
никого не убивать и даже холостым зарядом не стрелять, а казаков с нагайками
на них да пожарную команду с водой. Как вспороли бы их хорошенько да водой,
как кур, облили бы, - они бы и молчали, и не стали бы хвалиться, что "и я в
скурэ достал", и "мне воды за шие залили!", а, напротив, стали бы все
перекоряться - Стась на Яся, а Ясь на Стася, - дескать, "меня не обливали" и
"меня нагайкой не лупили". Что бы тут дипломаты вашей Европы-то, за кого бы
стали заступаться, когда и обиженных нет? Надо ведь всегда играть на
благородных страстях человека, а такового у поляков есть гордость: вот и
надо бы не стрелять в них, а пороть да водою окачивать.
- Я полагаю, что ваше превосходительство шутите?
- Нимало-с да что же шуточного во всем том, что я вам говорю?
- Помилуйте, да что же бы в самом деле Европа-то тогда о нас сказала?
- А вот теперь небось она зато про вас очень хорошо говорит! А я бы,
будь моя воля, я бы и Европу-то всю выпорол.
Я даже не выдержал и рассмеялся.
- За что же, мол, ваше превосходительство, вы так строго хотите
обойтись с Европой?
- С Европой-то-с! Господи помилуй: да мало ли на ней, на старой
грешнице, всяких вин и неправд? И мотовство, и фатовство, и лукавство, и
через нее, проклятую цивилизацию, сколько рабочих рук от сохи оторвано, и
казенную амуницию рвет, - да еще не за что ее пороть! Нет-с пороть ее,
пороть!
- Если дастся.
- Вздор-с! Разумеется, если ее дипломатическим путем к тому приглашать,
она не дастся" а клич по земле русской кликнуть... как Бирнамский лес с
прутьями пойдем и всех перепорем, и славян освободим, и Константинополь
возьмем, и Парижскую губернию учредим, - и сю* сюку Дергальского туда
губернатором посадим.
- Ну-с, - говорю, - о Парижской губернии, я полагаю, теперь нам уж не
время думать, когда там Бисмарк и Мольтке хозяйничают.
- А ч
разбирают: которые потяжеле, пошибче ранены, тех и вздернут, а которые
поздоровей и порезвей - тех выпустят, чтобы дальше пробежали да понагнали
страху, как их москали пробирают. Зато этакой просто как заяц летит и службу
свою мне лучше всякой газеты исполняет. Они, впрочем, и вообще народ
исполнительный, ни с кем на свете так не легко управляться, как с поляками.
Они в европейской политике действительно довольно непонятливы, по своей
бестолковости: потому и Наполеона ждут к себе но зато от природы сотворены,
чтобы русской политике подчиняться, и, сами того не сознавая, очень ее
любят, право. С поляком ведь, главное, не надо только церемониться и
антимонии разводить верен он - не кори его ничем, а если нашел у него порох
в фортепиано, - как я у одного своего приятеля отыскал... тут же положил его
на фортепиано да велел казакам хорошенько нагайками выпороть, а потом опять
обедать его зазвал - и ничего. Поляк за это никогда не сердится. Напротив,
этот мой приятель, после того как я его выпорол, даже всем меня хвалил -
трубою про меня трубил: "остро, говорит, постемпуе, - зле человек бардзо
почтивый". Ведь и вся эта рухавка-то вышла из-за церемоний, все это "пять
офяр", пять варшавских мертвецов наделали. Говор пошел: "стржеляойн нас,
пане, москали!" Ну, вот вам и претекст для жалоб и к Наполеону и к Европе.
Кровь, знаете, благородное дело! Тут и пан Халявский и пан Малявский - все в
азарт входят: "и меня, и меня, говорят, ледви не застршелили!" А надо былр
никого не убивать и даже холостым зарядом не стрелять, а казаков с нагайками
на них да пожарную команду с водой. Как вспороли бы их хорошенько да водой,
как кур, облили бы, - они бы и молчали, и не стали бы хвалиться, что "и я в
скурэ достал", и "мне воды за шие залили!", а, напротив, стали бы все
перекоряться - Стась на Яся, а Ясь на Стася, - дескать, "меня не обливали" и
"меня нагайкой не лупили". Что бы тут дипломаты вашей Европы-то, за кого бы
стали заступаться, когда и обиженных нет? Надо ведь всегда играть на
благородных страстях человека, а такового у поляков есть гордость: вот и
надо бы не стрелять в них, а пороть да водою окачивать.
- Я полагаю, что ваше превосходительство шутите?
- Нимало-с да что же шуточного во всем том, что я вам говорю?
- Помилуйте, да что же бы в самом деле Европа-то тогда о нас сказала?
- А вот теперь небось она зато про вас очень хорошо говорит! А я бы,
будь моя воля, я бы и Европу-то всю выпорол.
Я даже не выдержал и рассмеялся.
- За что же, мол, ваше превосходительство, вы так строго хотите
обойтись с Европой?
- С Европой-то-с! Господи помилуй: да мало ли на ней, на старой
грешнице, всяких вин и неправд? И мотовство, и фатовство, и лукавство, и
через нее, проклятую цивилизацию, сколько рабочих рук от сохи оторвано, и
казенную амуницию рвет, - да еще не за что ее пороть! Нет-с пороть ее,
пороть!
- Если дастся.
- Вздор-с! Разумеется, если ее дипломатическим путем к тому приглашать,
она не дастся" а клич по земле русской кликнуть... как Бирнамский лес с
прутьями пойдем и всех перепорем, и славян освободим, и Константинополь
возьмем, и Парижскую губернию учредим, - и сю* сюку Дергальского туда
губернатором посадим.
- Ну-с, - говорю, - о Парижской губернии, я полагаю, теперь нам уж не
время думать, когда там Бисмарк и Мольтке хозяйничают.
- А ч