у", но больше всего поляков терпеть не мог. Ух,
батюшка мой, как он их, бездельников, ненавидел! То есть это просто черт
знает что такое! "Гайдамаки" читает и кричит: "будем, будем резать тату!" Я
уж и окна велел позатворять... против поляков это, знаете, не безопасно, - и
после целую неделю лопатой голос из комнаты выгребали - столько он накричал.
- Но вы же ведь, ваше превосходительство, - спрашиваю, - кажется, и
сами очень изволите не любить поляков?
- Поляков? нет, я враждебного против них не имею ничего... а любить их
тоже не за что. Аристократишки, трусы, дрянь, хвастуны, интриганы и
рухавка... ух, какая рухавка! Ух, ух, ух, какая рухавка! Такие бездельники,
что с ними драться-то даже не с кем. Как в шакалку не надо стрелять, потому
что ружье опоганишь, так и в поляка на него хорошего солдата посылать
жалко. В последнее повстанье я шел усмирять их, думал, что авось те канальи,
которые в наших корпусах и в академиях учились, хоть те, хоть для гонора,
для шика не ударят лицом в грязь и попрактикуют наших молодых солдатиков, -
как-нибудь соберутся нас поколотить. Ничего не бывало: веровали, рухавка
этакая канальская, что Наполеон на них смотрит, а смотреть-то и не на что.
Подлейшая для нас война была! Если бы не кое-какие свои старые хитрости -
просто бы несчастье: могли бы деморализоваться войска. У меня в два месяца
один офицер влюбился в польку и убежал, один в карты проигрался и
застрелился, да два солдатика с ума сошли. Сноситесь об этом по начальству,
пишите в Петербург: много там поймут боевое дело "военные чиновники" и
"моменты"!.. Я - вечное благодарение творцу и создателю (генерал набожно
перекрестился), - я вышел из затруднений без петербургских наставлений.
Я говорю:
- Я слушаю, ваше превосходительство, с крайним любопытством.
Генерал стал продолжать.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
- Я, - говорит, - действовал на корень: офицеры и солдаты скучали надо
было их развлечь, а в деревушке чем же их развлечь? Вижу, бывало, что уж
очень затосковали и носы повесили, ну, и жаль их бывало и говорю: ну, уж
черт вас возьми, прозевайте, так и быть: выпустите человек пять пленных из
сарая, пускай они по лесу побегают. А как те побегут, - пошлешь за ними
погоняться, - народ немножко и порассеется. Но только ведь, подите ж вы,
преанафемские их души, эти полячишки: совсем от меня бегать не стали.
"Бегите, паны", - шепчут им подученные люди, - нет, не идут! По пяти
целковых, наконец, чрез верные руки давал каждому, который согласится
бежать деньги возьмут - а не бегут. Сам, наконец, лично, с глаза на глаз их
подманивал: "Эх, говорю, паны, братья, какая большая банда здесь недалеко в
лесу есть! - такая, мол, что даже боимся ее". Не идут, да и только! - Но
позвольте же, - возражаю, - но откуда же пленные-то у вас взялись?
- А это какие-то старые, еще до моих времен попались. Я их по
наследству получил. При мне шаталась какая-то горстка, человек в шестьдесят
солдатики человек сорок из них закололи, а человек двадцать взяли. Я
приказал тройку повесить, а человек пятнадцать назад выпустить, чтобы
рассказывали, какой с ними у меня суд с тех пор в моем районе все и стихло.
- Как же это, - спрашиваю, - вы без суда сейчас и повесили?
- Ну вот еще, судить! Чего ж поляков судить? Который виноват? Они все
виноваты, а которого повесить, это солдаты гораздо п
батюшка мой, как он их, бездельников, ненавидел! То есть это просто черт
знает что такое! "Гайдамаки" читает и кричит: "будем, будем резать тату!" Я
уж и окна велел позатворять... против поляков это, знаете, не безопасно, - и
после целую неделю лопатой голос из комнаты выгребали - столько он накричал.
- Но вы же ведь, ваше превосходительство, - спрашиваю, - кажется, и
сами очень изволите не любить поляков?
- Поляков? нет, я враждебного против них не имею ничего... а любить их
тоже не за что. Аристократишки, трусы, дрянь, хвастуны, интриганы и
рухавка... ух, какая рухавка! Ух, ух, ух, какая рухавка! Такие бездельники,
что с ними драться-то даже не с кем. Как в шакалку не надо стрелять, потому
что ружье опоганишь, так и в поляка на него хорошего солдата посылать
жалко. В последнее повстанье я шел усмирять их, думал, что авось те канальи,
которые в наших корпусах и в академиях учились, хоть те, хоть для гонора,
для шика не ударят лицом в грязь и попрактикуют наших молодых солдатиков, -
как-нибудь соберутся нас поколотить. Ничего не бывало: веровали, рухавка
этакая канальская, что Наполеон на них смотрит, а смотреть-то и не на что.
Подлейшая для нас война была! Если бы не кое-какие свои старые хитрости -
просто бы несчастье: могли бы деморализоваться войска. У меня в два месяца
один офицер влюбился в польку и убежал, один в карты проигрался и
застрелился, да два солдатика с ума сошли. Сноситесь об этом по начальству,
пишите в Петербург: много там поймут боевое дело "военные чиновники" и
"моменты"!.. Я - вечное благодарение творцу и создателю (генерал набожно
перекрестился), - я вышел из затруднений без петербургских наставлений.
Я говорю:
- Я слушаю, ваше превосходительство, с крайним любопытством.
Генерал стал продолжать.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
- Я, - говорит, - действовал на корень: офицеры и солдаты скучали надо
было их развлечь, а в деревушке чем же их развлечь? Вижу, бывало, что уж
очень затосковали и носы повесили, ну, и жаль их бывало и говорю: ну, уж
черт вас возьми, прозевайте, так и быть: выпустите человек пять пленных из
сарая, пускай они по лесу побегают. А как те побегут, - пошлешь за ними
погоняться, - народ немножко и порассеется. Но только ведь, подите ж вы,
преанафемские их души, эти полячишки: совсем от меня бегать не стали.
"Бегите, паны", - шепчут им подученные люди, - нет, не идут! По пяти
целковых, наконец, чрез верные руки давал каждому, который согласится
бежать деньги возьмут - а не бегут. Сам, наконец, лично, с глаза на глаз их
подманивал: "Эх, говорю, паны, братья, какая большая банда здесь недалеко в
лесу есть! - такая, мол, что даже боимся ее". Не идут, да и только! - Но
позвольте же, - возражаю, - но откуда же пленные-то у вас взялись?
- А это какие-то старые, еще до моих времен попались. Я их по
наследству получил. При мне шаталась какая-то горстка, человек в шестьдесят
солдатики человек сорок из них закололи, а человек двадцать взяли. Я
приказал тройку повесить, а человек пятнадцать назад выпустить, чтобы
рассказывали, какой с ними у меня суд с тех пор в моем районе все и стихло.
- Как же это, - спрашиваю, - вы без суда сейчас и повесили?
- Ну вот еще, судить! Чего ж поляков судить? Который виноват? Они все
виноваты, а которого повесить, это солдаты гораздо п