ов
мою же рекомендацию он отстранил, сказав, что я ему уже достаточно
отрекомендован моим приятелем.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
Мы сели в небольшой, по старине меблированной гостиной, выходящей на
улицу теми окнами, из которых на двух стояли чубуки, а на третьем красный
петух в генеральской каске и козел в черной шляпе, а против них на стене
портрет царя Алексея Михайловича с развернутым указом, что "учали на Москву
приходить такие-сякие дети немцы и их, таких-сяких детей, немцев, на
воеводства бы не сажать, а писать по черной сотне".
В углу сиял от лампады большой образ пророка Илии с надписью: "ревнуя
поревновах о боге вседержителе". Генерал свистнул и приказал вошедшей
женщине подать нам чаю и, как предсказывал мой приятель, немедленно же начал
поругивать все петербургское начальство, а затем и местные власти. Бранился
он довольно зло и минутами очень едко и обращался к помянутому указу царя
Алексея, но про все это в подробностях вам нечего рассказывать. Особенно зло
от него доставалось высокопоставленным лицам в Петербурге к местным же он
относился с несколько презрительною иронией.
- Здесь верховодят и рядят, - говорил он, - козел да петух: вот я и
изображение их из почтения к ним на окно выставил, - добавил он, указывая
чубуком на чучел. - Здесь все знают, что это представляет. То вот этот петух
- предводитель-многоженец - орет да шпорой брыкает то этот козленок -
губернатор - блеет да бороденкой помахивает, - все ничего: идет. Знаете, как
покойный Панин Великой Екатерине отвечал на вопрос: чем сей край
управляется? "Управляется, - говорил он, - матушка-императрица, милостию
божиею да глупостию народной". - Генерал весело и громко засмеялся и потом
вдруг неожиданно меня спросил:
- Вы Николая Тургенева новую книжку читали?
Я отвечал утвердительно. Генерал, помолчав, высморкался и сначала тихо
улыбнулся, а потом совсем захохотал.
- "Стяните вы ее, Россию-то, а то ведь она у вас р-а-с-с-ы-п-е-т-с-я!"
- привел он из тургеневской брошюры и снова захохотал. - Вы, впрочем, сами
здесь, кажется, насчет стягиванья... липким пластырем, что ли, ее,
Федорушку, спеленать хотите?. - обратился он ко мне, отирая выступившие от
смеха слезы. - Скажите бога ради, что такое вы задумали нам приснастить. Я
рассказал.
- Пустое дело, - отвечал, махнув рукой, генерал. - Вы, может быть, не
любите прямого слова в таком случае извините меня, что я вам так говорю, но
только, по-моему, все это больше ничего как от безделья рукоделье. Нет, вы
опишите-ка нас всех хорошенько, если умеете, - вот это дело будет! Я знаю,
что будь здесь покойный Гоголь или Нестор Васильич Кукольник, они бы отсюда
по сту томов написали. Сюда прежде всего надо хорошего писателя, чтоб о-н
все это описал, а потом хорошего боевого генерала, чтоб о" всех отсюда вон
выгнал. Вон что здесь нужно, а не больницы, о которых вас никто не просит.
Чего вы их насильно-то навязываете? Молчат и еще, как Шевченко писал, "на
тридцати языках молчат", а молчат, значит "благоденствуют".
Генерал опять засмеялся и потом неожиданно спросил:
- Вы Шевченку покойного не знали? Я отвечал, что не знал.
- А ко мне его один полицеймейстер привозил. Расхвалил, каналья, что
будто "стихи, говорит, отличные на начальство знает". Ну, мол, пожалуй,
привезите: и точно недурно, даже, можно сказать, очень недурно: "Сон",
"Кавказ" и "К памятник
мою же рекомендацию он отстранил, сказав, что я ему уже достаточно
отрекомендован моим приятелем.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
Мы сели в небольшой, по старине меблированной гостиной, выходящей на
улицу теми окнами, из которых на двух стояли чубуки, а на третьем красный
петух в генеральской каске и козел в черной шляпе, а против них на стене
портрет царя Алексея Михайловича с развернутым указом, что "учали на Москву
приходить такие-сякие дети немцы и их, таких-сяких детей, немцев, на
воеводства бы не сажать, а писать по черной сотне".
В углу сиял от лампады большой образ пророка Илии с надписью: "ревнуя
поревновах о боге вседержителе". Генерал свистнул и приказал вошедшей
женщине подать нам чаю и, как предсказывал мой приятель, немедленно же начал
поругивать все петербургское начальство, а затем и местные власти. Бранился
он довольно зло и минутами очень едко и обращался к помянутому указу царя
Алексея, но про все это в подробностях вам нечего рассказывать. Особенно зло
от него доставалось высокопоставленным лицам в Петербурге к местным же он
относился с несколько презрительною иронией.
- Здесь верховодят и рядят, - говорил он, - козел да петух: вот я и
изображение их из почтения к ним на окно выставил, - добавил он, указывая
чубуком на чучел. - Здесь все знают, что это представляет. То вот этот петух
- предводитель-многоженец - орет да шпорой брыкает то этот козленок -
губернатор - блеет да бороденкой помахивает, - все ничего: идет. Знаете, как
покойный Панин Великой Екатерине отвечал на вопрос: чем сей край
управляется? "Управляется, - говорил он, - матушка-императрица, милостию
божиею да глупостию народной". - Генерал весело и громко засмеялся и потом
вдруг неожиданно меня спросил:
- Вы Николая Тургенева новую книжку читали?
Я отвечал утвердительно. Генерал, помолчав, высморкался и сначала тихо
улыбнулся, а потом совсем захохотал.
- "Стяните вы ее, Россию-то, а то ведь она у вас р-а-с-с-ы-п-е-т-с-я!"
- привел он из тургеневской брошюры и снова захохотал. - Вы, впрочем, сами
здесь, кажется, насчет стягиванья... липким пластырем, что ли, ее,
Федорушку, спеленать хотите?. - обратился он ко мне, отирая выступившие от
смеха слезы. - Скажите бога ради, что такое вы задумали нам приснастить. Я
рассказал.
- Пустое дело, - отвечал, махнув рукой, генерал. - Вы, может быть, не
любите прямого слова в таком случае извините меня, что я вам так говорю, но
только, по-моему, все это больше ничего как от безделья рукоделье. Нет, вы
опишите-ка нас всех хорошенько, если умеете, - вот это дело будет! Я знаю,
что будь здесь покойный Гоголь или Нестор Васильич Кукольник, они бы отсюда
по сту томов написали. Сюда прежде всего надо хорошего писателя, чтоб о-н
все это описал, а потом хорошего боевого генерала, чтоб о" всех отсюда вон
выгнал. Вон что здесь нужно, а не больницы, о которых вас никто не просит.
Чего вы их насильно-то навязываете? Молчат и еще, как Шевченко писал, "на
тридцати языках молчат", а молчат, значит "благоденствуют".
Генерал опять засмеялся и потом неожиданно спросил:
- Вы Шевченку покойного не знали? Я отвечал, что не знал.
- А ко мне его один полицеймейстер привозил. Расхвалил, каналья, что
будто "стихи, говорит, отличные на начальство знает". Ну, мол, пожалуй,
привезите: и точно недурно, даже, можно сказать, очень недурно: "Сон",
"Кавказ" и "К памятник