льство-то ругать? Да это уж, знаешь, такая школа: хорош
жемчужок, да не знаешь, куда спрятать и в короб не лезет и из короба не
идет с подчиненными и с солдатами отец, равному брат, а старшего начальства
не переносит, и оно, в свою очередь, тоже его не переваривает. Да он и сам
не знает, на какой гвоздок себя повесить. Службу ему надо, да чтобы без
начальства, а такой еще нет. Одно бы разве: послать его с особою армией в
Центральную Азию разыскать жидов, позабытых в плену Зоровавелем. Это бы ему
совсем по шерсти, - так ведь не посылают! Вот он, бедняга, здесь так и
мается: коров доит, шинок держит, соседских кур на огороде стреляет, да в
клуб спать ходит.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
На другой день встречаю случайно Фортунатова, а он и кричит еще издали:
- А я, - говорит, - брат, сейчас от кровожадного генерала: про тебя с
ним разговаривали и про твои заботы о народе сказывал ему.
- Ну что же такое, - говорю, - что ты все с такими усмешками и про
народ, и про мои заботы, и про генерала? Что же твой генерал?
- Очень рад тебя видеть, и о народе, сказал, поговорим. Иди к нему
теперь тебе даже уж и нельзя не идти, невежливо.
Сбывает, думаю, разбойник, меня с рук!.. Ну, а уж нечего делать: пойду
к кровожадному генералу.
- Только ты, - говорит, - иди вечером и в сюртуке, а не во фраке а то
он не любит, если на визит похоже.
Я и на это согласился.
Пришел вечер, я оделся и пошел.
Домик кровожадного генерала я, разумеется, и прежде знал. Это
небольшой, деревянный, чистенький домик в три окна, из которых на двух
крайних стояли чубуки, а на третьем, среднем, два чучела: большой голенастый
красный петух в каске с перьями и молодой черный козленок с бородой, при
штатской шпаге и в цилиндрической гражданской шляпе.
Подъезда с улицы нет, а у калитки нет звонка. Я взялся за большое
железное кольцо и слегка потрепал его.
- Не стучите, не стучите, и так не заперто, - отвечал мне со двора
немного резкий, но добрый и кроткий голос.
Я приотворил калитку и увидел пред собою необыкновенно чистенький
дворик, усыпанный желтым песком, а в глубине - сад, отделанный узорчатою
решеткой. На крыльце домика сидел тучный, крупный человек, с густыми
волосами впроседь, с небольшими коричневыми, медвежьими глазками и носом из
разряда тех, которые называются дулями. Человек этот был одет в полосатые
турецкие шаровары и серый нанковый казакин. Он сидел на крыльце, прямо на
полу, сложив ноги по-турецки. В зубах у него дымился чубук, упертый другим
концом в укрепленную на одной ступени железную подножку, а в руках держал
черный частый роговой гребень и копошился им в белой как лен головке
лежавшего у него на коленях трехлетнего длинноволосого мальчишки, босого и в
довольно грязной ситцевой рубашке.
- Пожалуйте! - проговорил он мне приветливо, увидя меня на пороге
калитки, и при этом толкнул слегка мальчишку, бросил ему гребень и велел
идти к матери.
- Это, что вы видите, - продолжал он, - кухаркин сын всякий день,
каналья, волочит ко мне после обеда гребень: "Дяденька, говорит, попугай
неприятелей". Соседки-дьячихи дети, семинаристы, его научили. Прошу вас в
комнату.
Я поклонился и пошел за ним, а сам все думаю: кто же это, сам он
генерал Перлов или нет? Он сейчас же это заметил и, введя меня в небольшую
круглую залу, отрекомендовался. Это был он, сам кровожадный генерал Перл
жемчужок, да не знаешь, куда спрятать и в короб не лезет и из короба не
идет с подчиненными и с солдатами отец, равному брат, а старшего начальства
не переносит, и оно, в свою очередь, тоже его не переваривает. Да он и сам
не знает, на какой гвоздок себя повесить. Службу ему надо, да чтобы без
начальства, а такой еще нет. Одно бы разве: послать его с особою армией в
Центральную Азию разыскать жидов, позабытых в плену Зоровавелем. Это бы ему
совсем по шерсти, - так ведь не посылают! Вот он, бедняга, здесь так и
мается: коров доит, шинок держит, соседских кур на огороде стреляет, да в
клуб спать ходит.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
На другой день встречаю случайно Фортунатова, а он и кричит еще издали:
- А я, - говорит, - брат, сейчас от кровожадного генерала: про тебя с
ним разговаривали и про твои заботы о народе сказывал ему.
- Ну что же такое, - говорю, - что ты все с такими усмешками и про
народ, и про мои заботы, и про генерала? Что же твой генерал?
- Очень рад тебя видеть, и о народе, сказал, поговорим. Иди к нему
теперь тебе даже уж и нельзя не идти, невежливо.
Сбывает, думаю, разбойник, меня с рук!.. Ну, а уж нечего делать: пойду
к кровожадному генералу.
- Только ты, - говорит, - иди вечером и в сюртуке, а не во фраке а то
он не любит, если на визит похоже.
Я и на это согласился.
Пришел вечер, я оделся и пошел.
Домик кровожадного генерала я, разумеется, и прежде знал. Это
небольшой, деревянный, чистенький домик в три окна, из которых на двух
крайних стояли чубуки, а на третьем, среднем, два чучела: большой голенастый
красный петух в каске с перьями и молодой черный козленок с бородой, при
штатской шпаге и в цилиндрической гражданской шляпе.
Подъезда с улицы нет, а у калитки нет звонка. Я взялся за большое
железное кольцо и слегка потрепал его.
- Не стучите, не стучите, и так не заперто, - отвечал мне со двора
немного резкий, но добрый и кроткий голос.
Я приотворил калитку и увидел пред собою необыкновенно чистенький
дворик, усыпанный желтым песком, а в глубине - сад, отделанный узорчатою
решеткой. На крыльце домика сидел тучный, крупный человек, с густыми
волосами впроседь, с небольшими коричневыми, медвежьими глазками и носом из
разряда тех, которые называются дулями. Человек этот был одет в полосатые
турецкие шаровары и серый нанковый казакин. Он сидел на крыльце, прямо на
полу, сложив ноги по-турецки. В зубах у него дымился чубук, упертый другим
концом в укрепленную на одной ступени железную подножку, а в руках держал
черный частый роговой гребень и копошился им в белой как лен головке
лежавшего у него на коленях трехлетнего длинноволосого мальчишки, босого и в
довольно грязной ситцевой рубашке.
- Пожалуйте! - проговорил он мне приветливо, увидя меня на пороге
калитки, и при этом толкнул слегка мальчишку, бросил ему гребень и велел
идти к матери.
- Это, что вы видите, - продолжал он, - кухаркин сын всякий день,
каналья, волочит ко мне после обеда гребень: "Дяденька, говорит, попугай
неприятелей". Соседки-дьячихи дети, семинаристы, его научили. Прошу вас в
комнату.
Я поклонился и пошел за ним, а сам все думаю: кто же это, сам он
генерал Перлов или нет? Он сейчас же это заметил и, введя меня в небольшую
круглую залу, отрекомендовался. Это был он, сам кровожадный генерал Перл