гальский, - не имею... Я слихал, сто будто нас
полицеймейстель своих позальных солдат от всех болезней келосином лечит и
очень холосо но будто бы у них от этого животы насквозь светятся однако я
боюсь это утвельздать, потому сто, мозет быть, мне все это на смех говолили,
для того, стоб я это ласпустил, а потом под этот след хотят сделать
какую-нибудь действительную гадость, и тогда пло ту уз нельзя будет сказать.
Я тепель остолозен.
- Не поздно ли?
- Да, поздно но если составить палтию...
- Нет, меня, - говорю, - увольте.
- Залею, - говорит, - оцень. Вы по клайней . меле хоть цем-нибудь
запаситесь.
- Чем же?
- Секлет какой-нибудь имейте в луках, а то...
- Чего же вы опасаетесь?
- Чего? пелвым вледным человеком вас сделают, да-с!
С этим Дергальский вздохнул, крепко сжал мою руку и вышел.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Ужасно расстроил меня этот сюсюкающий господин и звуком своего голоса,
и своими нервами, и своими комическими несчастиями, и открытием мне глаз.
Последнее особенно было мне неприятно. В самом деле: где же это я и с кем я?
И, наконец, кто же мне ручается, что он сам говорит правду, а не клевещет?
Одним словом, я в мужском теле ощущал беспокойное чувство женщины, которой
незваная и непрошенная дружба открывает измены любимого человека и ковы
разлучницы. На что мне было знать все это, и какая польза мне из всех этих
предостережений? Лучше всего... в сторону бы как-нибудь от всего этого.
Открываюсь Фортунатову: говорю ему, что мне что-то страшно
захандрилось, что я думаю извиниться письмом пред предводителем и уехать
домой, отказавшись вовсе представлять мою неоконченную записку об устройстве
сельской медицины.
Фортунатов вооружился против этого.
- Это, - говорит, - будет стыд и позор, срам и бесчестие да и отчего
это тебе вдруг пришла фантазия бежать?
- Робость, - шучу, - напала.
- Да ты не ухмыляйся у тебя неравно не был ли как-нибудь наш сюсюка?
- Кто это сюсюка?
- Почтмейстер.
- Ты, - говорю, - отгадал: он был у меня. Фортунатов хлопнул по столу
рукой и воскликнул:
- Экое веретено, экая скотина!.. Такой мерзавец: кто ни приедет новый
человек, он всегда ходит, всех смущает. Мстит все нам. Ну, да погоди он
себе: он нынче, говорят, стал ночами по заборам мелом всякие пасквили на
губернатора и на меня сочинять дай срок, пусть его только на этой
обличительной литературе изловят, уж я ему голову сорву.
- Он, - говорю, - и без того на тебя плачется и считает тебя коварным
человеком.
- Коварным? Ладно, пусть считает. Дурак он, и больше ничего: его уж и
козлы с политическими целями бьют.
- Он это никому, однако, не говорил, - Не знаю, говорил или не говорил,
а в сатирических газетах было писано не читал статью: "Полякующий козел"?
- Нет, не читал и не хочу.
- Напрасно, - это остроумно написано, да к тому же это и правда: я
наверно знаю: это Фуфаевский учил козла биться и спустил его на
Дергальского.
- Извините, пожалуйста, но это не делает всем вам чести, что вы злите
человека до потери сознания, пока он на всех кошкой стал бросаться.
Фортунатов харкнул и плюнул.
- Нечего, - говорю, - плевать: он комичен немножко, а все-таки он
русский человек, и пока вы его не дразнили, как собаку, он жил, служил и
дело делал. А он, видно, врет-врет, да и правду скажет, что в вас
русского-то только и есть, что квас да буженина.
- Ты, брат, -
полицеймейстель своих позальных солдат от всех болезней келосином лечит и
очень холосо но будто бы у них от этого животы насквозь светятся однако я
боюсь это утвельздать, потому сто, мозет быть, мне все это на смех говолили,
для того, стоб я это ласпустил, а потом под этот след хотят сделать
какую-нибудь действительную гадость, и тогда пло ту уз нельзя будет сказать.
Я тепель остолозен.
- Не поздно ли?
- Да, поздно но если составить палтию...
- Нет, меня, - говорю, - увольте.
- Залею, - говорит, - оцень. Вы по клайней . меле хоть цем-нибудь
запаситесь.
- Чем же?
- Секлет какой-нибудь имейте в луках, а то...
- Чего же вы опасаетесь?
- Чего? пелвым вледным человеком вас сделают, да-с!
С этим Дергальский вздохнул, крепко сжал мою руку и вышел.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Ужасно расстроил меня этот сюсюкающий господин и звуком своего голоса,
и своими нервами, и своими комическими несчастиями, и открытием мне глаз.
Последнее особенно было мне неприятно. В самом деле: где же это я и с кем я?
И, наконец, кто же мне ручается, что он сам говорит правду, а не клевещет?
Одним словом, я в мужском теле ощущал беспокойное чувство женщины, которой
незваная и непрошенная дружба открывает измены любимого человека и ковы
разлучницы. На что мне было знать все это, и какая польза мне из всех этих
предостережений? Лучше всего... в сторону бы как-нибудь от всего этого.
Открываюсь Фортунатову: говорю ему, что мне что-то страшно
захандрилось, что я думаю извиниться письмом пред предводителем и уехать
домой, отказавшись вовсе представлять мою неоконченную записку об устройстве
сельской медицины.
Фортунатов вооружился против этого.
- Это, - говорит, - будет стыд и позор, срам и бесчестие да и отчего
это тебе вдруг пришла фантазия бежать?
- Робость, - шучу, - напала.
- Да ты не ухмыляйся у тебя неравно не был ли как-нибудь наш сюсюка?
- Кто это сюсюка?
- Почтмейстер.
- Ты, - говорю, - отгадал: он был у меня. Фортунатов хлопнул по столу
рукой и воскликнул:
- Экое веретено, экая скотина!.. Такой мерзавец: кто ни приедет новый
человек, он всегда ходит, всех смущает. Мстит все нам. Ну, да погоди он
себе: он нынче, говорят, стал ночами по заборам мелом всякие пасквили на
губернатора и на меня сочинять дай срок, пусть его только на этой
обличительной литературе изловят, уж я ему голову сорву.
- Он, - говорю, - и без того на тебя плачется и считает тебя коварным
человеком.
- Коварным? Ладно, пусть считает. Дурак он, и больше ничего: его уж и
козлы с политическими целями бьют.
- Он это никому, однако, не говорил, - Не знаю, говорил или не говорил,
а в сатирических газетах было писано не читал статью: "Полякующий козел"?
- Нет, не читал и не хочу.
- Напрасно, - это остроумно написано, да к тому же это и правда: я
наверно знаю: это Фуфаевский учил козла биться и спустил его на
Дергальского.
- Извините, пожалуйста, но это не делает всем вам чести, что вы злите
человека до потери сознания, пока он на всех кошкой стал бросаться.
Фортунатов харкнул и плюнул.
- Нечего, - говорю, - плевать: он комичен немножко, а все-таки он
русский человек, и пока вы его не дразнили, как собаку, он жил, служил и
дело делал. А он, видно, врет-врет, да и правду скажет, что в вас
русского-то только и есть, что квас да буженина.
- Ты, брат, -