ось довольно.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Я поблагодарил, раскланялся и ушел обласканный, но очень недовольный
собой. Что это за вздорное знакомство? Противно даже. Зато, думаю, более
меня не позовут, потому что, верно, и я им, в свою очередь, не очень
понравился. Но Фортунатов зашел вечером и поздравляет:
- Прекрасно, - говорит, - ты себя держал, ты верно все больше молчал.
- Да, - говорю, - я молчал.
- Ну вот, губернатор тебя нашел очень дельным и даже велел сегодня же к
нему писаря прислать: верно хочет "набросать мыслей" и будет просить тебя их
развить а губернаторша все только сожалеет, что не могла с тобой наедине
поговорить.
- О чем же? Мы с ней и так, кажется, много говорили и о поляках и о
призваниях.
- Ну, да про поляков теперь уж все пустое, с полгода тому беда была у
нас. Тут есть полячок, Фуфаевский, - он все нашим дамам будущее
предсказывает по линиям рук да шулерничает, - так он ее напугал, что на ней
польская кровь где-то присохла. Она, бедняга, даже ночью, как леди Макбет,
по губернаторскому дому все ходила да стонала: "Кровь на нас, кровь! иди
прочь, Грегуар, на тебе кровь!" Ну, а тому от нее идти прочь неохота: вот
она его этим и переломила на польскую сторону... Да все это вздор. Она мне
что-то другое о тебе говорила. О чем бишь она хотела от тебя, как от
способного человека, узнать?.. Да! вспомнил: ей надо знать, открыто или нет
средство, чтобы детей в реторте приготовлять?
- Это, - говорю, - что за глупость?
- Писано, - говорит она, - будто было про это, а ей непременно это
нужно: она дошла по книжке Пельтана, что женщины сами виноваты в своем
уничижении, потому что сами рождают своих угнетателей. - Она хочет, чтобы
дети в ретортах приготовлялись, какого нужно пола или совсем бесполые. Я
обещал ей, что ты насчет этих реторт пошныряешь по литературе и скажешь ей,
где про это писалось и как это делать.
- Ты, - говорю, - шут гороховый и циник.
- Нет, ей-богу, - говорит, - я ей обещал, - да еще сам, каналья, и
смеется.
- Ну, а успел обещать, так умей сам и исполнять как знаешь.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
Целую ночь я однако ж продумал, лежа в постели: что это за люди и что
за странный позыв у них к самой беспричинной и самой беззаветной
откровенности? Думал, решал и ничего не решил а наутро только что сел было
за свою записку, как вдруг является совсем незнакомый господин, среднего
роста, белый, белобрысый, с толстыми, бледными, одутловатыми щеками,
большими выпуклыми голубыми глазами и розовыми губками сердечком.
Вошел он очень торопливо, размахивая фуражкой, плюхнул прямо на стул у
моего письменного стола и, усевшись, отрекомендовался Семеном Ивановичем
Дергальским.
Говорит картавя, присюсюкивая и сильно поплевывая в собеседника.
- Плишел, - говорит, - к вам с доблым намелением, вы человек чузой и не
видите, что с вами тволят. Кто вас лекомендовал Фольтунатову?
Я отвечал, что мы с Фортунатовым старые знакомые.
- Плесквельно, это плесквельно! - заговорил мой гость. - Фольтунатов
пельвый подлец! Извините меня: он вась длуг, но я плезде всего цестный
целовек и го-волю плявду. Это он вас повел к губельнатолю?
- Он. - Ах, мельзавец! Извините, я говолю всегда плямо. Он ведь не
плявитедь канцелялии, а фокусник он сам и есть "севельный маг и
вольсебник". Он хитл как челт. Длугие плячут... Но, позвольте, я э
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Я поблагодарил, раскланялся и ушел обласканный, но очень недовольный
собой. Что это за вздорное знакомство? Противно даже. Зато, думаю, более
меня не позовут, потому что, верно, и я им, в свою очередь, не очень
понравился. Но Фортунатов зашел вечером и поздравляет:
- Прекрасно, - говорит, - ты себя держал, ты верно все больше молчал.
- Да, - говорю, - я молчал.
- Ну вот, губернатор тебя нашел очень дельным и даже велел сегодня же к
нему писаря прислать: верно хочет "набросать мыслей" и будет просить тебя их
развить а губернаторша все только сожалеет, что не могла с тобой наедине
поговорить.
- О чем же? Мы с ней и так, кажется, много говорили и о поляках и о
призваниях.
- Ну, да про поляков теперь уж все пустое, с полгода тому беда была у
нас. Тут есть полячок, Фуфаевский, - он все нашим дамам будущее
предсказывает по линиям рук да шулерничает, - так он ее напугал, что на ней
польская кровь где-то присохла. Она, бедняга, даже ночью, как леди Макбет,
по губернаторскому дому все ходила да стонала: "Кровь на нас, кровь! иди
прочь, Грегуар, на тебе кровь!" Ну, а тому от нее идти прочь неохота: вот
она его этим и переломила на польскую сторону... Да все это вздор. Она мне
что-то другое о тебе говорила. О чем бишь она хотела от тебя, как от
способного человека, узнать?.. Да! вспомнил: ей надо знать, открыто или нет
средство, чтобы детей в реторте приготовлять?
- Это, - говорю, - что за глупость?
- Писано, - говорит она, - будто было про это, а ей непременно это
нужно: она дошла по книжке Пельтана, что женщины сами виноваты в своем
уничижении, потому что сами рождают своих угнетателей. - Она хочет, чтобы
дети в ретортах приготовлялись, какого нужно пола или совсем бесполые. Я
обещал ей, что ты насчет этих реторт пошныряешь по литературе и скажешь ей,
где про это писалось и как это делать.
- Ты, - говорю, - шут гороховый и циник.
- Нет, ей-богу, - говорит, - я ей обещал, - да еще сам, каналья, и
смеется.
- Ну, а успел обещать, так умей сам и исполнять как знаешь.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
Целую ночь я однако ж продумал, лежа в постели: что это за люди и что
за странный позыв у них к самой беспричинной и самой беззаветной
откровенности? Думал, решал и ничего не решил а наутро только что сел было
за свою записку, как вдруг является совсем незнакомый господин, среднего
роста, белый, белобрысый, с толстыми, бледными, одутловатыми щеками,
большими выпуклыми голубыми глазами и розовыми губками сердечком.
Вошел он очень торопливо, размахивая фуражкой, плюхнул прямо на стул у
моего письменного стола и, усевшись, отрекомендовался Семеном Ивановичем
Дергальским.
Говорит картавя, присюсюкивая и сильно поплевывая в собеседника.
- Плишел, - говорит, - к вам с доблым намелением, вы человек чузой и не
видите, что с вами тволят. Кто вас лекомендовал Фольтунатову?
Я отвечал, что мы с Фортунатовым старые знакомые.
- Плесквельно, это плесквельно! - заговорил мой гость. - Фольтунатов
пельвый подлец! Извините меня: он вась длуг, но я плезде всего цестный
целовек и го-волю плявду. Это он вас повел к губельнатолю?
- Он. - Ах, мельзавец! Извините, я говолю всегда плямо. Он ведь не
плявитедь канцелялии, а фокусник он сам и есть "севельный маг и
вольсебник". Он хитл как челт. Длугие плячут... Но, позвольте, я э