елам, - у нас ведь есть связи:
наконец, издавай газету или журнал и громи, и разбивай, и поднимай вопросы,
и служи таким образом молодому поколению, а не правительству.
В это время разговор наш прервался приходом губернатора, который
возвратился с видом тяжкого утомления и, пожав мне молча с большим
сочувствием руку, бережно усадил меня в кресло.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
- Мы говорим здесь, Грегуар, о тебе, - начала губернаторша. - Господин
Ватажков находит, что твое место лучшее из всех, на какое ты мог бы
рассчитывать.
Я поспешил поправить редакцию этой фразы и восстановил свои слова в их
точном смысле.
- Помилуйте, мало ли дела теперь способному человеку, - отвечал мне,
махнув рукою, губернатор и сейчас же добавил: - но я ничего не имею и против
этого места и здесь способный человек мог бы, и очень бы мог кое-что
делать, если бы только не эта вечная путаница всех слов, инструкций,
требований и... потом эти наши суды-с!.. - Губернатор зажмурил глаза и пожал
плечами. - Вы здесь уже несколько дней, так вы должны были слышать о
разбирательстве купца, избившего мещанина по его якобы собственной просьбе?
Я отвечал, что мне это известно.
- Это верх совершенства! - воскликнул губернатор и, захохотав, добавил:
- А еще хотим всех ру-с-си-фи-ци-ро-ва-ть... А кстати, - обернулся он к
жене, - ты знаешь, наш фортепианный настройщик совсем руссифицировался -
принял православие, а потому просит об определении.
Губернатор в последней фразе очень хорошо передразнил виденного мною
полячка, а губернаторша в это время вскинула в глаз стеклышко, и передо мною
опять явился самый грозный геральдический лев.
- И ты, Грегуар, дашь ему какое-нибудь место? - спросила она строго
мужа.
- Ну, не знаю, друг мой... пока еще ничего не знаю, - отвечал несколько
потерянно губернатор.
- Я надеюсь, что не дашь.
- Это почему?
- Изменнику! я этого не позволяю.
- Ну, вот видишь, как ты скора: не позволяешь поляку переменить веры,
не разобравши, для чего он это делает? Почему же ты не допускаешь, что у
него могло случиться и довольно искренне?
- Полно, бога ради! Он не так глуп, чтобы придавать значение поповской
стрижке: все веры вздор, - творец всего кислород.
- Ну, хорошо, это так, я допускаю, что единственный бог есть бог -
кислород, но твой полячок беден... "жена и дзеци", а им нужно дрова и
свечи... Ах, как все вы, господа, даже самые гуманнейшие, в сущности злы и
нетерпимы! Ну, ну, сделал бедный человек что-нибудь для того, чтоб усвоить
возможность воспользоваться положением дел... ну, ну, что вам от этого, tre
chaud (Очень жарко (франц.).) или froid(Холодно (франц.)). Ничуть не бывало:
вокруг вас все обстоит благополучно, и ничто не волнуется, кроме собственной
вашей нетерпимости. Удивительно, как это у нас повсюду развился этот талант
подуськивать, - проговорил он, оборачивая ко мне довольное, благодушным
матом розового либерализма подернутое лицо. - Я часто, слушая похвалы
нынешнему веку, говорю себе: нет, я старовер! Помилуйте, что такое за
прогресс в этом воинственном настроении? Я тебя рву за руки, а ты меня
тянешь за ноги... Гони, догоняй, бей!.. уле-ле,ату его, и все за что? За то,
что ты как-нибудь не так крестишься или не так думаешь... Помилуйте!
помилуйте! что это такое?
Ты поляк, ты немец, ты москаль... Да что это за вздор, я вас спрашиваю?
Не все ли равно
наконец, издавай газету или журнал и громи, и разбивай, и поднимай вопросы,
и служи таким образом молодому поколению, а не правительству.
В это время разговор наш прервался приходом губернатора, который
возвратился с видом тяжкого утомления и, пожав мне молча с большим
сочувствием руку, бережно усадил меня в кресло.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
- Мы говорим здесь, Грегуар, о тебе, - начала губернаторша. - Господин
Ватажков находит, что твое место лучшее из всех, на какое ты мог бы
рассчитывать.
Я поспешил поправить редакцию этой фразы и восстановил свои слова в их
точном смысле.
- Помилуйте, мало ли дела теперь способному человеку, - отвечал мне,
махнув рукою, губернатор и сейчас же добавил: - но я ничего не имею и против
этого места и здесь способный человек мог бы, и очень бы мог кое-что
делать, если бы только не эта вечная путаница всех слов, инструкций,
требований и... потом эти наши суды-с!.. - Губернатор зажмурил глаза и пожал
плечами. - Вы здесь уже несколько дней, так вы должны были слышать о
разбирательстве купца, избившего мещанина по его якобы собственной просьбе?
Я отвечал, что мне это известно.
- Это верх совершенства! - воскликнул губернатор и, захохотав, добавил:
- А еще хотим всех ру-с-си-фи-ци-ро-ва-ть... А кстати, - обернулся он к
жене, - ты знаешь, наш фортепианный настройщик совсем руссифицировался -
принял православие, а потому просит об определении.
Губернатор в последней фразе очень хорошо передразнил виденного мною
полячка, а губернаторша в это время вскинула в глаз стеклышко, и передо мною
опять явился самый грозный геральдический лев.
- И ты, Грегуар, дашь ему какое-нибудь место? - спросила она строго
мужа.
- Ну, не знаю, друг мой... пока еще ничего не знаю, - отвечал несколько
потерянно губернатор.
- Я надеюсь, что не дашь.
- Это почему?
- Изменнику! я этого не позволяю.
- Ну, вот видишь, как ты скора: не позволяешь поляку переменить веры,
не разобравши, для чего он это делает? Почему же ты не допускаешь, что у
него могло случиться и довольно искренне?
- Полно, бога ради! Он не так глуп, чтобы придавать значение поповской
стрижке: все веры вздор, - творец всего кислород.
- Ну, хорошо, это так, я допускаю, что единственный бог есть бог -
кислород, но твой полячок беден... "жена и дзеци", а им нужно дрова и
свечи... Ах, как все вы, господа, даже самые гуманнейшие, в сущности злы и
нетерпимы! Ну, ну, сделал бедный человек что-нибудь для того, чтоб усвоить
возможность воспользоваться положением дел... ну, ну, что вам от этого, tre
chaud (Очень жарко (франц.).) или froid(Холодно (франц.)). Ничуть не бывало:
вокруг вас все обстоит благополучно, и ничто не волнуется, кроме собственной
вашей нетерпимости. Удивительно, как это у нас повсюду развился этот талант
подуськивать, - проговорил он, оборачивая ко мне довольное, благодушным
матом розового либерализма подернутое лицо. - Я часто, слушая похвалы
нынешнему веку, говорю себе: нет, я старовер! Помилуйте, что такое за
прогресс в этом воинственном настроении? Я тебя рву за руки, а ты меня
тянешь за ноги... Гони, догоняй, бей!.. уле-ле,ату его, и все за что? За то,
что ты как-нибудь не так крестишься или не так думаешь... Помилуйте!
помилуйте! что это такое?
Ты поляк, ты немец, ты москаль... Да что это за вздор, я вас спрашиваю?
Не все ли равно