стал, окинул глазами залу,
пошевелил из стороны в сторону челюстями и уплыл назад за сукно.
В зале все стихло даже гусар с барышней стали в шеренгу, и только
окунь хватил было "физически Катьку не мог я прибить", но ему разом шикнуло
несколько голосов, и прежде чем я понял причину этого шика, пред завешенными
дверями стоял истый, неподдельный, вареный, красный омар во фраке с
отличием за ним водил челюстями Фортунатов, а пред ним, выгибаясь и щелкая
каблук о каблук, расшаркивался поляк.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Фортунатов пошептал губернатору на ухо и показал на меня глазами.
Губернатор сощурился, посмотрел в мою сторону и, свертывая ротик
трубочкой, процедил:
- Я, кажется, вижу господина Ватажкова?
Я подошел, раскланялся и утвердил его превосходительство в его догадке.
Губернатор подал мне руку, ласково улыбнулся и потянул меня к портьере,
сказав:
- Я сейчас буду.
Фортунатов шепнул мне:
- Ползи в кабинет, - и каким-то непостижимо ловким приемом одним
указательным пальцем втолкнул меня за портьеру.
Здесь мне, конечно, нельзя было оставаться между портьерой и дверью: я
налег на ручку и смешался... Передо мной открылась большая наугольная
комната с тремя письменными столами: один большой посредине, а два меньшие -
у стен, с конторкой, заваленною бумагами, с оттоманами, корзинами,
сонетками, этажеркой, уставленною томами словаря Толя и истории Шлосеера, с
пуговками электрических звонков, темною и несхожею копией с картины Рибейры,
изображающей св. Севастиана, пронзенного стрелой, с дурно написанною в овале
головкой графини Ченчи и олеографией тройки Вернета - этими тремя
неотразимыми произведениями, почти повсеместно и в провинциях и в столицах
репрезентующих любовь к живописи ничего не понимающих в искусстве хозяев.
Эти три картины, с которыми, конечно, каждому доводилось встречаться в
чиновничьих домах, всегда производили на меня точно такое впечатление, какое
должны были ощущать сказочные русские витязи, встречавшие на распутье столбы
с тремя надписями: "самому ли быть убиту, или коню быть съедену, или обоим в
плен попасть". Тут: или быть пронзенным стрелою, как св. Севастиан, и, как
он же, ждать себе помощи от одного неба, или совершать преступление над
преступником и презирать тех, кто тебя презирает, как сделала юная графиня
Ченчи, или нестись отсюда по долам, горам, скованным морозом рекам и
перелогам на бешеной тройке, Вова* не мечтая ни о Светланином сне, ни о
"бедной Тане", какая всякому когда-либо мерещилась, нестись и нестись, даже
не испытуя по-гоголевски "Русь, куда стремишься ты?" а просто...
"колокольчик динь, динь, динь средь неведомых равнин"... Но все дело не в
том, и не это меня остановило, и не об этом я размышлял, когда, отворив
дверь губернаторского кабинета, среди описанной обстановки увидел пред самым
большим письменным столом высокое с резными украшениями кресло, обитое
красным сафьяном, и на нем... настоящего геральдического льва, каких рисуют
на щитах гербов. Лев окинул меня суровым взглядом в стеклышко и, вместо
всякого приветствия, прорычал:
- Доклад уже кончен, и губернатор более заниматься не будет...
Я еще не собрался ничего на это отвечать, как в кабинет вскочил
Фортунатов и, подбежав ко льву, назвал мою фамилию и опять выкатил теми же
пятами.
Лев приподнялся, движением брови выпустил из орбиты стек
пошевелил из стороны в сторону челюстями и уплыл назад за сукно.
В зале все стихло даже гусар с барышней стали в шеренгу, и только
окунь хватил было "физически Катьку не мог я прибить", но ему разом шикнуло
несколько голосов, и прежде чем я понял причину этого шика, пред завешенными
дверями стоял истый, неподдельный, вареный, красный омар во фраке с
отличием за ним водил челюстями Фортунатов, а пред ним, выгибаясь и щелкая
каблук о каблук, расшаркивался поляк.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Фортунатов пошептал губернатору на ухо и показал на меня глазами.
Губернатор сощурился, посмотрел в мою сторону и, свертывая ротик
трубочкой, процедил:
- Я, кажется, вижу господина Ватажкова?
Я подошел, раскланялся и утвердил его превосходительство в его догадке.
Губернатор подал мне руку, ласково улыбнулся и потянул меня к портьере,
сказав:
- Я сейчас буду.
Фортунатов шепнул мне:
- Ползи в кабинет, - и каким-то непостижимо ловким приемом одним
указательным пальцем втолкнул меня за портьеру.
Здесь мне, конечно, нельзя было оставаться между портьерой и дверью: я
налег на ручку и смешался... Передо мной открылась большая наугольная
комната с тремя письменными столами: один большой посредине, а два меньшие -
у стен, с конторкой, заваленною бумагами, с оттоманами, корзинами,
сонетками, этажеркой, уставленною томами словаря Толя и истории Шлосеера, с
пуговками электрических звонков, темною и несхожею копией с картины Рибейры,
изображающей св. Севастиана, пронзенного стрелой, с дурно написанною в овале
головкой графини Ченчи и олеографией тройки Вернета - этими тремя
неотразимыми произведениями, почти повсеместно и в провинциях и в столицах
репрезентующих любовь к живописи ничего не понимающих в искусстве хозяев.
Эти три картины, с которыми, конечно, каждому доводилось встречаться в
чиновничьих домах, всегда производили на меня точно такое впечатление, какое
должны были ощущать сказочные русские витязи, встречавшие на распутье столбы
с тремя надписями: "самому ли быть убиту, или коню быть съедену, или обоим в
плен попасть". Тут: или быть пронзенным стрелою, как св. Севастиан, и, как
он же, ждать себе помощи от одного неба, или совершать преступление над
преступником и презирать тех, кто тебя презирает, как сделала юная графиня
Ченчи, или нестись отсюда по долам, горам, скованным морозом рекам и
перелогам на бешеной тройке, Вова* не мечтая ни о Светланином сне, ни о
"бедной Тане", какая всякому когда-либо мерещилась, нестись и нестись, даже
не испытуя по-гоголевски "Русь, куда стремишься ты?" а просто...
"колокольчик динь, динь, динь средь неведомых равнин"... Но все дело не в
том, и не это меня остановило, и не об этом я размышлял, когда, отворив
дверь губернаторского кабинета, среди описанной обстановки увидел пред самым
большим письменным столом высокое с резными украшениями кресло, обитое
красным сафьяном, и на нем... настоящего геральдического льва, каких рисуют
на щитах гербов. Лев окинул меня суровым взглядом в стеклышко и, вместо
всякого приветствия, прорычал:
- Доклад уже кончен, и губернатор более заниматься не будет...
Я еще не собрался ничего на это отвечать, как в кабинет вскочил
Фортунатов и, подбежав ко льву, назвал мою фамилию и опять выкатил теми же
пятами.
Лев приподнялся, движением брови выпустил из орбиты стек