и успокоиваются только
после ударов, составляющих для них, так сказать, благодеяние.
Судья все это выслушал и нашел, что купец действительно мог быть
вовлечен в драку единственно просьбою мещанина его побить, и на основании
физиологической потребности последнего быть битым освободил драчуна от
всякой ответственности. В городе заговорили, что "судья молодец", а через
неделю полицеймейстер стал рассказывать, что будто "после того как у него
побывал случайно по одному делу этот мировой судья, у него, полицеймейстера,
пропали со стола золотые часы, и пропали так, что он их и искать не может,
хотя знает, где они".
Полицеймейстеру заметили, что распускать такие слухи очень неловко, но
полицеймейстер отвечал: - Что же я такое сказал? Я ведь говорю, что после
пего часы пропали, а не то, чтобы он взял... Это ничего. В городе
заговорили:
- Молодец полицеймейстер!
А вечером разнесся слух, что мировой судья купил себе в единственном
здешнем оружейном магазине единственный револьвер и зарядил его порохом,
хотя и без пуль, а полицеймейстер велел пожарному слесарю отпустить свою
черкесскую шашку и запер ее к себе в гардеробный шкаф.
В городе положительно ожидают катастрофы.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Я почувствовал себя смущенным и пошел к Фортунатову с повинной головой.
- А что, - говорит, - братец, прав я или нет?.. Да посмотри: то ли еще
увидишь? Ты вот изволь-ка завтра снаряжаться на большое представление.
- Куда это?
- А, брат, - начальник губернии с начальницей сами тебя восхотели
видеть! Ты ведь небось обо мне как думаешь? а я тебя восхвалил, как сваха:
способнейший, говорю, человек и при этом учен, много начитан, жил за
границею и (извини меня) преестественная, говорю, шельма!
- Ну, это ты зачем же?
- Нет, а ты молчи-ка. Я ведь, разумеется, там не так, а гораздо помягче
говорил, но только в этом рода чувствовать дал. Так, друг, оба и вскочили, и
он и она: подавай, говорят, нам сейчас этого способного человека! "Служить
не желает ли?" Не знаю, мол, но не надеюсь, потому что он человек с
состоянием независимым. "Это-то и нужно! .мне именно это-то и нужно, кричит,
чтобы меня окружали люди с независимым состоянием".
- Очень мне нужно его "окружать"?
- Нет, ты постой, что дальше-то будет. Я говорю: да он, опричь того,
ваше превосходительство, и с норовом независимым, а это ведь, мол, на службе
не годится. "Как, что за вздор? отчего не годится?" - "Правило-де такое
китайского философа Конфуция есть, по-китайски оно так читается: "чин чина
почитай". - "Вздор это чинопочитание! - кричит. - Это-то все у нас и
портит"... Слышишь ты?.. Ей-богу, так и говорит, что "это вздор"... Ты иди к
нему, сделай милость, завтра, а то он весь исхудает.
- Да зачем ты все это, любезный друг, сделал? Зачем ты их на меня
настрочил?
- Ишь ты, ишь! Что же ты, не сам разве собирался ему визит сделать? Ну
вот и иди теперь, и встреча тебе готова, а уж что, брат, сама-то
начальница...
- Что?
- Нет, ты меня оставь на минуту, потому мне ее, бедняжку, даже жалко.
- Да полно гримасничать!
- Чего, брат, гримасничать? Истинно правда. Ей способности в человеке
всего дороже: она ведь в Петербурге женскую сапожную мастерскую "на разумно
экономических началах" заводила, да вот отозвали ее оттуда на это
губернаторство сюда к супругу со всеми ее физиологическими колодками. Но
душ
после ударов, составляющих для них, так сказать, благодеяние.
Судья все это выслушал и нашел, что купец действительно мог быть
вовлечен в драку единственно просьбою мещанина его побить, и на основании
физиологической потребности последнего быть битым освободил драчуна от
всякой ответственности. В городе заговорили, что "судья молодец", а через
неделю полицеймейстер стал рассказывать, что будто "после того как у него
побывал случайно по одному делу этот мировой судья, у него, полицеймейстера,
пропали со стола золотые часы, и пропали так, что он их и искать не может,
хотя знает, где они".
Полицеймейстеру заметили, что распускать такие слухи очень неловко, но
полицеймейстер отвечал: - Что же я такое сказал? Я ведь говорю, что после
пего часы пропали, а не то, чтобы он взял... Это ничего. В городе
заговорили:
- Молодец полицеймейстер!
А вечером разнесся слух, что мировой судья купил себе в единственном
здешнем оружейном магазине единственный револьвер и зарядил его порохом,
хотя и без пуль, а полицеймейстер велел пожарному слесарю отпустить свою
черкесскую шашку и запер ее к себе в гардеробный шкаф.
В городе положительно ожидают катастрофы.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Я почувствовал себя смущенным и пошел к Фортунатову с повинной головой.
- А что, - говорит, - братец, прав я или нет?.. Да посмотри: то ли еще
увидишь? Ты вот изволь-ка завтра снаряжаться на большое представление.
- Куда это?
- А, брат, - начальник губернии с начальницей сами тебя восхотели
видеть! Ты ведь небось обо мне как думаешь? а я тебя восхвалил, как сваха:
способнейший, говорю, человек и при этом учен, много начитан, жил за
границею и (извини меня) преестественная, говорю, шельма!
- Ну, это ты зачем же?
- Нет, а ты молчи-ка. Я ведь, разумеется, там не так, а гораздо помягче
говорил, но только в этом рода чувствовать дал. Так, друг, оба и вскочили, и
он и она: подавай, говорят, нам сейчас этого способного человека! "Служить
не желает ли?" Не знаю, мол, но не надеюсь, потому что он человек с
состоянием независимым. "Это-то и нужно! .мне именно это-то и нужно, кричит,
чтобы меня окружали люди с независимым состоянием".
- Очень мне нужно его "окружать"?
- Нет, ты постой, что дальше-то будет. Я говорю: да он, опричь того,
ваше превосходительство, и с норовом независимым, а это ведь, мол, на службе
не годится. "Как, что за вздор? отчего не годится?" - "Правило-де такое
китайского философа Конфуция есть, по-китайски оно так читается: "чин чина
почитай". - "Вздор это чинопочитание! - кричит. - Это-то все у нас и
портит"... Слышишь ты?.. Ей-богу, так и говорит, что "это вздор"... Ты иди к
нему, сделай милость, завтра, а то он весь исхудает.
- Да зачем ты все это, любезный друг, сделал? Зачем ты их на меня
настрочил?
- Ишь ты, ишь! Что же ты, не сам разве собирался ему визит сделать? Ну
вот и иди теперь, и встреча тебе готова, а уж что, брат, сама-то
начальница...
- Что?
- Нет, ты меня оставь на минуту, потому мне ее, бедняжку, даже жалко.
- Да полно гримасничать!
- Чего, брат, гримасничать? Истинно правда. Ей способности в человеке
всего дороже: она ведь в Петербурге женскую сапожную мастерскую "на разумно
экономических началах" заводила, да вот отозвали ее оттуда на это
губернаторство сюда к супругу со всеми ее физиологическими колодками. Но
душ