- Извините меня, но я никогда еще не слыхал, чтобы какой-нибудь человек
платил врачу деньги за то, чтоб ему поскорее умереть.
- Мало ли, - отвечает, - чего вы не слыхали. Я много раз это видел в
военных больницах, особенно в Петербурге казаки из староверов, ах как
спокойно это совершают! С большою-с, с большою серьезностью... скорее семь
раз умрет, чем позволит себе клистир сделать, да-с. Да вот даже нынешним еще
летом со мной был такой случай, уже не в больнице. Тут помещица есть, очень
важная барыня, - отсюда верстах в десяти, - тоже вот, вроде вас, совсем
ожирела. Рассердилась она как-то на дочь, и расходились у ней, как у вас,
самордаки дочь ее пишет мне, что "маменька умирает совсем". Думаю: черт
знает, пожалуй, чего доброго, и действительно умрет, и за нее, как за что
путное, под суд попадешь, что не подал помощи. Отправился к ней на
таратайке. Приезжаю, просят порождать. Жду и наблюдаю из залы, как
мальчишка-лакейчонок в передней читает старому лакею газету "Весть", и оба
ею очень довольны. Старый лакей внушает молодому лакею: "вот, говорит, как
должно пишут настоящие господа", и сам, седой осел, от радости заплакать
готов. Великий народ российский!.. Прошел час выходит ко мне прекрасная
барышня, дочка, и с заплаканными глазками говорит, что маменьке ее, изволите
видеть, полегче (верно, помирились) и что теперь они изволили заснуть и не
велели себя будить, "а вас, говорит, приказали просить в контору, там вам
завтрак подадут", и с этим словом подает мне рубль серебром в розовом
пакетике. Я завтрака есть не пошел, спросил себе стакан воды и положил на
тарелку рубль его барыни, а барышне сказал: "Сделайте одолжение, сударыня,
скажите от меня вашей маменьке, что видал я на своем веку разных свиней, но
уж такой полновесной свиньи, как ваша родительница, до сей поры не видывал".
И в таратайку их я не сел, а ушел от них пешком. Жара страшная, десять
верст ходьбы все-таки изрядно пыль столбом стоит, солнце печет. На половине
дороги есть деревушка. Иду по улице - даже собаки не тявкают, - от жары кто
куда, под застрехи да в подполья попрятались. Смотрю - у одной хатенки на
пороге двое ребятишек сидят и синее молоко одною ложкой хлебают и делятся
этою ложкою как самые заправские социалисты. Один раз один хлебнет, другому
передает, а тот хлебнет, этому передает. Удивительно! Досужий человек на это
целое рассуждение о русском народе может написать. И вдруг это молоко меня
соблазнило. Зайду, думаю, в избу, нельзя ли хоть уста промочить. Вошел
во-первых, муха! самая неумеримая муха! Так жужжит, даже стон стоит.
Во-вторых, жара нестерпимая и никого в избе нет, только откуда-то тянется
мучительное тяжкое оханье. Я вышел на двор, вижу, бабенка навоз вилами
сушит.
"Есть, - говорю, - у тебя молоко?"
Думала, думала и отвечает, что молоко есть.
"Дай же, - говорю, - мне молока я тебе гривенник дам".
"А на что, - говорит, - мне твой гривенник? Гривенник-то у нас еще,
слава богу, и свой есть".
Однако согласилась, дала молока.
Сел я в сенях на скамеечку, пью это молоко, а в избе так и разливается
мучительнейший стон.
"Это, - говорю, - кто у вас так мучится?"
"Старичок, - говорит, - свекор больной помирает".
Я выпил молоко и подхожу к старику. Гляжу, старичище настоящий Сатурн
человек здоровья несметного мускулы просто воловьи, лежит, глаза выпучил и
страшно, страшно стонет.
"
платил врачу деньги за то, чтоб ему поскорее умереть.
- Мало ли, - отвечает, - чего вы не слыхали. Я много раз это видел в
военных больницах, особенно в Петербурге казаки из староверов, ах как
спокойно это совершают! С большою-с, с большою серьезностью... скорее семь
раз умрет, чем позволит себе клистир сделать, да-с. Да вот даже нынешним еще
летом со мной был такой случай, уже не в больнице. Тут помещица есть, очень
важная барыня, - отсюда верстах в десяти, - тоже вот, вроде вас, совсем
ожирела. Рассердилась она как-то на дочь, и расходились у ней, как у вас,
самордаки дочь ее пишет мне, что "маменька умирает совсем". Думаю: черт
знает, пожалуй, чего доброго, и действительно умрет, и за нее, как за что
путное, под суд попадешь, что не подал помощи. Отправился к ней на
таратайке. Приезжаю, просят порождать. Жду и наблюдаю из залы, как
мальчишка-лакейчонок в передней читает старому лакею газету "Весть", и оба
ею очень довольны. Старый лакей внушает молодому лакею: "вот, говорит, как
должно пишут настоящие господа", и сам, седой осел, от радости заплакать
готов. Великий народ российский!.. Прошел час выходит ко мне прекрасная
барышня, дочка, и с заплаканными глазками говорит, что маменьке ее, изволите
видеть, полегче (верно, помирились) и что теперь они изволили заснуть и не
велели себя будить, "а вас, говорит, приказали просить в контору, там вам
завтрак подадут", и с этим словом подает мне рубль серебром в розовом
пакетике. Я завтрака есть не пошел, спросил себе стакан воды и положил на
тарелку рубль его барыни, а барышне сказал: "Сделайте одолжение, сударыня,
скажите от меня вашей маменьке, что видал я на своем веку разных свиней, но
уж такой полновесной свиньи, как ваша родительница, до сей поры не видывал".
И в таратайку их я не сел, а ушел от них пешком. Жара страшная, десять
верст ходьбы все-таки изрядно пыль столбом стоит, солнце печет. На половине
дороги есть деревушка. Иду по улице - даже собаки не тявкают, - от жары кто
куда, под застрехи да в подполья попрятались. Смотрю - у одной хатенки на
пороге двое ребятишек сидят и синее молоко одною ложкой хлебают и делятся
этою ложкою как самые заправские социалисты. Один раз один хлебнет, другому
передает, а тот хлебнет, этому передает. Удивительно! Досужий человек на это
целое рассуждение о русском народе может написать. И вдруг это молоко меня
соблазнило. Зайду, думаю, в избу, нельзя ли хоть уста промочить. Вошел
во-первых, муха! самая неумеримая муха! Так жужжит, даже стон стоит.
Во-вторых, жара нестерпимая и никого в избе нет, только откуда-то тянется
мучительное тяжкое оханье. Я вышел на двор, вижу, бабенка навоз вилами
сушит.
"Есть, - говорю, - у тебя молоко?"
Думала, думала и отвечает, что молоко есть.
"Дай же, - говорю, - мне молока я тебе гривенник дам".
"А на что, - говорит, - мне твой гривенник? Гривенник-то у нас еще,
слава богу, и свой есть".
Однако согласилась, дала молока.
Сел я в сенях на скамеечку, пью это молоко, а в избе так и разливается
мучительнейший стон.
"Это, - говорю, - кто у вас так мучится?"
"Старичок, - говорит, - свекор больной помирает".
Я выпил молоко и подхожу к старику. Гляжу, старичище настоящий Сатурн
человек здоровья несметного мускулы просто воловьи, лежит, глаза выпучил и
страшно, страшно стонет.
"