Что, - говорю, - с тобою, дед?" "А?"
"Что, мол, с тобою?"
"Отойди прочь, ничего", - и опять застонал.
"Да что, мол, такое с тобою? Чем ты болен?"
"Отойди прочь, ничего".
Я ощупал у него пузо: вижу, ужас что газов сперто. Я скорее сболтал
стакан слабительной импровизации, подношу и говорю:
"Пей скорее, старик, и здоров будешь, еще сто лет проживешь".
"Отойди прочь, - говорит, - не мешай: я помираю".
"Пей, - говорю, - скорее! выпей только, и сейчас выздоровеешь". Где же
там? и слушать не хочет "помираю", да и кончено.
Ну, думаю себе, не хочешь, брат, слабительного, так я тебя иным путем
облегчу, а меня, чувствую, в это время кто-то за коленку потихоньку теребит,
точно как теленок губами забирает. Оглянулся, вижу, стоит возле меня большой
мужик. Голова с проседью, лет около пятидесяти. Увидал, что я его заметил, и
делает шаг назад и ехидно манит меня за собою пальцем.
"Что, - говорю, - тебе нужно?"
"Батюшка, ваше благородие, - шепчет, - пожалуйте!., примите!.." - и с
этим словом сует мне что-то в руку.
"Это, - спрашиваю, - что такое?"
"Полтина серебра, извольте принять... полтину серебра"..
"За что же ты, дурак, даешь мне эту полтину серебра?"
"Не мешайте, батюшка, божьему старику помирать".
"Ты кто ему доводишься?"
"Сын, - говорит, - батюшка, родной сын это батька мой родной:
помилосердуйте, не мешайте ему помирать".
А тут, гляжу, из сеней лезет бабенка, такая старушенция, совсем
кикимора, вся с сверчка, плачет и шамшит:
"Батюшка, не мешай ты ему, моему голубчику, помирать-то! Мы за тебя
бога помолим".
Что же, думаю, за что мне добрым людям перечить! Тот сам хочет
помирать, родные тоже хотят, чтоб он умер, а мне это не стоит ни одного
гроша: выплеснул слабительное.
"Помирайте, - говорю, - себе с богом хоть все".
Они это отменно восчувствовали и даже за самую околицу меня провожали с
благодарностию.
Спрашиваю дорогою:
"Что же, наследства, что ли, мол, ждете от старика-то?"
"Нет, - говорят, - батюшка, какое наследство: мы бедные, да уж он
совсем в путь-то собрался... и причастился, теперь ему уж больно охота
помереть".
Только что за околицу я вышел, гляжу, мальчишка бежит.
"Тятя, - кричит, - дедушка протянулся".
И все заголосили:
"Один ты, мол, у нас только и был!"
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
- А все же, - говорю, - этот случай нимало не приводит нас ни к какому
заключению о том, как избавить народ от его болезней и безвременной смерти.
- Я вам мое мнение сказал, - отвечал лекарь. - Я себе давно решил, что
все хлопоты об устройстве врачебной части в селениях ни к чему не поведут,
кроме обременения крестьян, и давно перестал об этом думать, а думаю о
лечении народа от глупости, об устройстве хорошей, настоящей школы,
сообразной вкусам народа и настоящей потребности, то есть чтобы все эти
гуманные принципы педагогии прочь, а завести школы, соответственные нравам
народа, спартанские, с бойлом.
- Вы хотите бить?
- А непременно-с это и народу понравится, да и характеры будут
воспитываться сильнее, реальнее и злее. Так мы вернее к чему-нибудь доспеем,
чем с этими небитыми фалалеями, которые теперь изо всех новых школ выходят.
Я, при первых деньгах, открою первый "образцовый пансион", где не будет
никакой поблажки. Я это уже зрело обдумал и даже, если не воспретит мне
правительство, сделаю вывеску: "Новое воспитательное заведение с бойлом" а
по желанию р
"Что, мол, с тобою?"
"Отойди прочь, ничего", - и опять застонал.
"Да что, мол, такое с тобою? Чем ты болен?"
"Отойди прочь, ничего".
Я ощупал у него пузо: вижу, ужас что газов сперто. Я скорее сболтал
стакан слабительной импровизации, подношу и говорю:
"Пей скорее, старик, и здоров будешь, еще сто лет проживешь".
"Отойди прочь, - говорит, - не мешай: я помираю".
"Пей, - говорю, - скорее! выпей только, и сейчас выздоровеешь". Где же
там? и слушать не хочет "помираю", да и кончено.
Ну, думаю себе, не хочешь, брат, слабительного, так я тебя иным путем
облегчу, а меня, чувствую, в это время кто-то за коленку потихоньку теребит,
точно как теленок губами забирает. Оглянулся, вижу, стоит возле меня большой
мужик. Голова с проседью, лет около пятидесяти. Увидал, что я его заметил, и
делает шаг назад и ехидно манит меня за собою пальцем.
"Что, - говорю, - тебе нужно?"
"Батюшка, ваше благородие, - шепчет, - пожалуйте!., примите!.." - и с
этим словом сует мне что-то в руку.
"Это, - спрашиваю, - что такое?"
"Полтина серебра, извольте принять... полтину серебра"..
"За что же ты, дурак, даешь мне эту полтину серебра?"
"Не мешайте, батюшка, божьему старику помирать".
"Ты кто ему доводишься?"
"Сын, - говорит, - батюшка, родной сын это батька мой родной:
помилосердуйте, не мешайте ему помирать".
А тут, гляжу, из сеней лезет бабенка, такая старушенция, совсем
кикимора, вся с сверчка, плачет и шамшит:
"Батюшка, не мешай ты ему, моему голубчику, помирать-то! Мы за тебя
бога помолим".
Что же, думаю, за что мне добрым людям перечить! Тот сам хочет
помирать, родные тоже хотят, чтоб он умер, а мне это не стоит ни одного
гроша: выплеснул слабительное.
"Помирайте, - говорю, - себе с богом хоть все".
Они это отменно восчувствовали и даже за самую околицу меня провожали с
благодарностию.
Спрашиваю дорогою:
"Что же, наследства, что ли, мол, ждете от старика-то?"
"Нет, - говорят, - батюшка, какое наследство: мы бедные, да уж он
совсем в путь-то собрался... и причастился, теперь ему уж больно охота
помереть".
Только что за околицу я вышел, гляжу, мальчишка бежит.
"Тятя, - кричит, - дедушка протянулся".
И все заголосили:
"Один ты, мол, у нас только и был!"
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
- А все же, - говорю, - этот случай нимало не приводит нас ни к какому
заключению о том, как избавить народ от его болезней и безвременной смерти.
- Я вам мое мнение сказал, - отвечал лекарь. - Я себе давно решил, что
все хлопоты об устройстве врачебной части в селениях ни к чему не поведут,
кроме обременения крестьян, и давно перестал об этом думать, а думаю о
лечении народа от глупости, об устройстве хорошей, настоящей школы,
сообразной вкусам народа и настоящей потребности, то есть чтобы все эти
гуманные принципы педагогии прочь, а завести школы, соответственные нравам
народа, спартанские, с бойлом.
- Вы хотите бить?
- А непременно-с это и народу понравится, да и характеры будут
воспитываться сильнее, реальнее и злее. Так мы вернее к чему-нибудь доспеем,
чем с этими небитыми фалалеями, которые теперь изо всех новых школ выходят.
Я, при первых деньгах, открою первый "образцовый пансион", где не будет
никакой поблажки. Я это уже зрело обдумал и даже, если не воспретит мне
правительство, сделаю вывеску: "Новое воспитательное заведение с бойлом" а
по желанию р