одителей, даже будут жестоко бить, и вы увидите, что я, наконец,
создам тип новых людей - тип, желая достичь которого наши ученые и
литературные слепыши от него только удаляются. Доказательство налицо: теперь
все, что моложе сорока лет, уже все скверно, все размягчено и распарено
теплым слоем гуманного обращения. Таким людишкам нужны выгоды буржуазной
жизни, и они на своих ребрах кола не переломят а без этого ничего не будет.
- Ну, а об устройстве врачебной-то части... мы так ни к чему и не
приблизились.
- Да и не к чему приближаться я вам сказал и, кажется, доказал, что
это вовсе не нужно.
- Простите, - говорю, - пожалуйста но тогда позволительно спросить
вас: зачем же, по-вашему, сами врачи?
- А для нескольких потребностей: для собственного пропитания, для
административного декорума, для уничтожения стыда у женщин, для истощения
карманов у богачей и для вскрытия умирающих от холода, голода и глупости.
Нет, вижу, что с этого барина, видно, уж взятки гладки, да он вдобавок
и говорить со мною больше не хочет: встал и стоит, как воткнутый гвоздь, а
приставать к нему не безопасно: или в. дверь толкнет, или по меньшей мере
как-нибудь некрасиво обзовет.
- Не посоветуете ли, - спрашиваю, - по крайности, к кому бы мне
обратиться: не занимает ли этот вопрос кого-нибудь другого, не имеет ли с
ним еще кто-нибудь знакомства, от кого бы можно было получить другие
соображения.
- Толкнитесь, - говорит, - к смотрителю уездного училища: он здесь
девкам с лица веснушки сводит и зубы заговаривает, также и от лихорадки
какие-то записки дает и к протопопу можете зайти, он по лечебнику
Каменецкого лечит. У него в самом деле врачебной практики даже больше, чем у
меня: я только мертвых режу, да и то не поспеваю вот и теперь сейчас надо
ехать.
- Извините, - говорю, - еще один вопрос: а акушерка здешняя знает
деревенский быт?
- Нет, к ней не ходите: ее в деревни не берут она только офицерам,
которые стоят с полком, деньги под залог дает да скворцов учит говорить и
продает их купцам. Вот становой у нас был Васильев, тот, может быть, и мог
бы вам что-нибудь сказать, он в душевных болезных подавал утешение, умел
уговаривать терпеть, - но и его, на ваше несчастие, вчерашний день взяли и
увезли в губернский город.
- Как, - говорю, - Васильева-то увезли! За что же это? Я его знаю -
казалось, такой прекрасный человек...
- Ну, прекрасный не прекрасный, а был человек очень пригодный досужным
людям для развлечения, а взяли его по доносу благочинного, что он будто бы
хотел бежать в Турцию и переменить там веру. Я ему предлагал принять его в
самую толерантную веру - в безверие, но он не соглашался, боялся, что будет
чувствовать себя несвободным от необходимости объяснять свои движения
причинами, зависящими от молекул и нервных центров, - ну, вот и зависит
теперь от смотрителя тюремного замка. Впрочем, время идет, и труп, ожидающий
моего визита, каждую минуту все больше и больше воняет надо пожалеть людей
и скорей его порезать.
Говорить было более некогда, и мы расстались но когда я был уже на
улице, лекарь высунулся в фуражке из окна и крикнул мне:
- Послушайте! повидайтесь-ка вы с посредником Готовцевым.
- А что такое?
- Да он ведь у нас администратор от самых младых ногтей и первый в
своем участке школы завел, - его всем в пример ставят. Не откроет ли он вам
при с
создам тип новых людей - тип, желая достичь которого наши ученые и
литературные слепыши от него только удаляются. Доказательство налицо: теперь
все, что моложе сорока лет, уже все скверно, все размягчено и распарено
теплым слоем гуманного обращения. Таким людишкам нужны выгоды буржуазной
жизни, и они на своих ребрах кола не переломят а без этого ничего не будет.
- Ну, а об устройстве врачебной-то части... мы так ни к чему и не
приблизились.
- Да и не к чему приближаться я вам сказал и, кажется, доказал, что
это вовсе не нужно.
- Простите, - говорю, - пожалуйста но тогда позволительно спросить
вас: зачем же, по-вашему, сами врачи?
- А для нескольких потребностей: для собственного пропитания, для
административного декорума, для уничтожения стыда у женщин, для истощения
карманов у богачей и для вскрытия умирающих от холода, голода и глупости.
Нет, вижу, что с этого барина, видно, уж взятки гладки, да он вдобавок
и говорить со мною больше не хочет: встал и стоит, как воткнутый гвоздь, а
приставать к нему не безопасно: или в. дверь толкнет, или по меньшей мере
как-нибудь некрасиво обзовет.
- Не посоветуете ли, - спрашиваю, - по крайности, к кому бы мне
обратиться: не занимает ли этот вопрос кого-нибудь другого, не имеет ли с
ним еще кто-нибудь знакомства, от кого бы можно было получить другие
соображения.
- Толкнитесь, - говорит, - к смотрителю уездного училища: он здесь
девкам с лица веснушки сводит и зубы заговаривает, также и от лихорадки
какие-то записки дает и к протопопу можете зайти, он по лечебнику
Каменецкого лечит. У него в самом деле врачебной практики даже больше, чем у
меня: я только мертвых режу, да и то не поспеваю вот и теперь сейчас надо
ехать.
- Извините, - говорю, - еще один вопрос: а акушерка здешняя знает
деревенский быт?
- Нет, к ней не ходите: ее в деревни не берут она только офицерам,
которые стоят с полком, деньги под залог дает да скворцов учит говорить и
продает их купцам. Вот становой у нас был Васильев, тот, может быть, и мог
бы вам что-нибудь сказать, он в душевных болезных подавал утешение, умел
уговаривать терпеть, - но и его, на ваше несчастие, вчерашний день взяли и
увезли в губернский город.
- Как, - говорю, - Васильева-то увезли! За что же это? Я его знаю -
казалось, такой прекрасный человек...
- Ну, прекрасный не прекрасный, а был человек очень пригодный досужным
людям для развлечения, а взяли его по доносу благочинного, что он будто бы
хотел бежать в Турцию и переменить там веру. Я ему предлагал принять его в
самую толерантную веру - в безверие, но он не соглашался, боялся, что будет
чувствовать себя несвободным от необходимости объяснять свои движения
причинами, зависящими от молекул и нервных центров, - ну, вот и зависит
теперь от смотрителя тюремного замка. Впрочем, время идет, и труп, ожидающий
моего визита, каждую минуту все больше и больше воняет надо пожалеть людей
и скорей его порезать.
Говорить было более некогда, и мы расстались но когда я был уже на
улице, лекарь высунулся в фуражке из окна и крикнул мне:
- Послушайте! повидайтесь-ка вы с посредником Готовцевым.
- А что такое?
- Да он ведь у нас администратор от самых младых ногтей и первый в
своем участке школы завел, - его всем в пример ставят. Не откроет ли он вам
при с