т. Дело гораздо проще. Зимой мужики дохнут преимущественно от холода, от
дрянной одежды и дрянного помещения, по веснам - с голоду, потому что при
начале полевых работ аппетит у них разгорается огромный, а удовлетворить его
нечем а затем остальное время - от пьянства, драки и вообще всяких
глупостей, происходящих у глупого человека от сытости.
- Вы сытость, - говорю, - тоже полагаете в числе вредностей?
- А непременно: дурака досыта кормить нужно с предосторожностями.
Смотрите: вой овсяная лошадь... ставьте ее к овсу смело: она ест, и ей
ничего, а припустите-ка мужичью клячу: она либо облопается и падет, либо
пойдет лягаться во что попало, пока сама себе все ноги поотколотит. Вон у
нас теперь на линии, где чугунку строят, какой мор пошел! Всякий день меня
туда возят человека по четыре, по пяти вскрываю: неукротимо мрут от хорошей
пищи.
- От хорошей?! - спрашиваю с удивлением.
- Да, от хорошей-с, а не от худой. Это чиновникам хочется доказать, что
от худой, чтобы подрядчика прижать, а я знаю, что непомерная смертность идет
от хорошего свойства пищи, и мужики сами это знают. Как только еще началась
эта история, человек с двадцать сразу умерло я спрашиваю: "Отчего вы,
ребята, дохнете?" - "А все с чистого хлеба, говорят, дохнем, ваше
высокоблагородие: как мы зимой этого чистого хлебушка не чавкали, а все с
мякиной, так вот таперича на чистой хлеб нас посадили и помираем".
Обдержатся - ничего, а как новая партия придет - опять дохнут. С месяц тому
назад сразу шесть человек вытянулись: два брата как друг против друга
сидели, евши кашу, так оба и покатились. Вскрывал их фельдшер: в
желудке-каша, в пищеводе каша, в глотке каша и во рту каша а остальные,
которые переносят, жалуются: "Мы, бают, твоя милость, с сытости стали на
ноги падать, работать не можем".
- Ну, и чем же вы им помогли? Любопытно знать.
- Велел их вполобеда отгонять от котла палками. Подрядчик этого не
смел но они сами из себя трех разгонщиков выбрали, и смертность
уменьшилась, а теперь въелись, и ничего: фунт меду мне в благодарность
принесли.
Представьте себе мое положение с этаким консультантом!
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
- Но ведь это, - говорю, - все, что вы изволили рассказать, случаи
экстренные, а ведь мы должны иметь в виду другое, когда крестьянин умирает
своею смертью без медицинской помощи.
- Да зачем же ему нужно умирать с медицинскою помощью? - вопросил
лекарь. - Разве ему от этого легче будет или дешевле? Пустяки-с все это!
Поколику я медик и могу оказать человеку услугу, чтоб он при моем содействии
умер с медицинскою помощью, то ручаюсь вам, что от этого мужику будет нимало
не легче, а только гораздо хлопотнее и убыточнее.
Удивился я и прошу его объяснить мне: отчего же это будет убыточнее,
если с мужика ни за рецепт, ни за лекарство ничего не возьмут?
- А оттого, - отвечает, - что мужик не вы, он на пойдет к лекарю, пока
ему только кажется, что он нездоров. Это делают жиды да дворяне, эти
охотники пачкаться, а мужик человек степенный и солидный, он рассказами это
про свои болезни докучать не любит, и от лекаря прячется, и со смоком
дожидается, пока смерть придет, а тогда уж любит, чтоб ему не мешали умирать
и даже готов за это деньги платить.
"Ну, - думаю себе, - это ты, любезный друг, врешь я вовсе не так глуп,
чтобы тебе поверить", и говорю ему:
дрянной одежды и дрянного помещения, по веснам - с голоду, потому что при
начале полевых работ аппетит у них разгорается огромный, а удовлетворить его
нечем а затем остальное время - от пьянства, драки и вообще всяких
глупостей, происходящих у глупого человека от сытости.
- Вы сытость, - говорю, - тоже полагаете в числе вредностей?
- А непременно: дурака досыта кормить нужно с предосторожностями.
Смотрите: вой овсяная лошадь... ставьте ее к овсу смело: она ест, и ей
ничего, а припустите-ка мужичью клячу: она либо облопается и падет, либо
пойдет лягаться во что попало, пока сама себе все ноги поотколотит. Вон у
нас теперь на линии, где чугунку строят, какой мор пошел! Всякий день меня
туда возят человека по четыре, по пяти вскрываю: неукротимо мрут от хорошей
пищи.
- От хорошей?! - спрашиваю с удивлением.
- Да, от хорошей-с, а не от худой. Это чиновникам хочется доказать, что
от худой, чтобы подрядчика прижать, а я знаю, что непомерная смертность идет
от хорошего свойства пищи, и мужики сами это знают. Как только еще началась
эта история, человек с двадцать сразу умерло я спрашиваю: "Отчего вы,
ребята, дохнете?" - "А все с чистого хлеба, говорят, дохнем, ваше
высокоблагородие: как мы зимой этого чистого хлебушка не чавкали, а все с
мякиной, так вот таперича на чистой хлеб нас посадили и помираем".
Обдержатся - ничего, а как новая партия придет - опять дохнут. С месяц тому
назад сразу шесть человек вытянулись: два брата как друг против друга
сидели, евши кашу, так оба и покатились. Вскрывал их фельдшер: в
желудке-каша, в пищеводе каша, в глотке каша и во рту каша а остальные,
которые переносят, жалуются: "Мы, бают, твоя милость, с сытости стали на
ноги падать, работать не можем".
- Ну, и чем же вы им помогли? Любопытно знать.
- Велел их вполобеда отгонять от котла палками. Подрядчик этого не
смел но они сами из себя трех разгонщиков выбрали, и смертность
уменьшилась, а теперь въелись, и ничего: фунт меду мне в благодарность
принесли.
Представьте себе мое положение с этаким консультантом!
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
- Но ведь это, - говорю, - все, что вы изволили рассказать, случаи
экстренные, а ведь мы должны иметь в виду другое, когда крестьянин умирает
своею смертью без медицинской помощи.
- Да зачем же ему нужно умирать с медицинскою помощью? - вопросил
лекарь. - Разве ему от этого легче будет или дешевле? Пустяки-с все это!
Поколику я медик и могу оказать человеку услугу, чтоб он при моем содействии
умер с медицинскою помощью, то ручаюсь вам, что от этого мужику будет нимало
не легче, а только гораздо хлопотнее и убыточнее.
Удивился я и прошу его объяснить мне: отчего же это будет убыточнее,
если с мужика ни за рецепт, ни за лекарство ничего не возьмут?
- А оттого, - отвечает, - что мужик не вы, он на пойдет к лекарю, пока
ему только кажется, что он нездоров. Это делают жиды да дворяне, эти
охотники пачкаться, а мужик человек степенный и солидный, он рассказами это
про свои болезни докучать не любит, и от лекаря прячется, и со смоком
дожидается, пока смерть придет, а тогда уж любит, чтоб ему не мешали умирать
и даже готов за это деньги платить.
"Ну, - думаю себе, - это ты, любезный друг, врешь я вовсе не так глуп,
чтобы тебе поверить", и говорю ему: