т с
утра"... Очень тяжело но ведь во всяком случае видеть эти страдания и
скорбеть о своем бессилии отвратить их все-таки легче, чем быть их
инициатором. Мой обязанности все-таки всех легче: я машина, да-с, я ничто
другое, как последняя спица в колеснице: с меня за это не взыщется, а тем,
кто эти денежки тянет да транжирит без толку... Ох, я скорблю за них а
впрочем, все равно: везде непонимание - "нет. виноватых, нет виноватых", да,
может быть, нет и правых.
На сих словах мы расстались с этим антиком, и он уехал.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
Становой Васильев довольно долго не шел у меня из головы, и я даже во
сне не раз видал его священником в ризе, а в его фуражечке с кокардой - отца
Маркела, ожидавшего себе в помощь генерала Гарибальди из Петербурга.
Впрочем, я и въявь был того убеждения, что им очень удобно было бы
поменяться местами, если бы только не мешало становому смущавшее его
недозволение переменить православную веру, которую он собственно и не имел
нужды переменять. Но вопрос об устройстве врачебной части в селениях занимал
меня еще более и вытеснил на время из моей головы и ссоры нашей поповки и
религиозно-философские сомнения моего приходского станового. Я никогда ничем
дельным не послужил земле своей и потому при этом случае, представлявшемся
мне порадеть в ее пользу, взялся за дело с энергией, какой даже не
предполагал в себе.
Я принялся писать. Пока я излагал историческое развитие этого дела в
чужих краях, все у меня шло как по маслу но как только я написал:
"обращаемся теперь к России" - все стало в пень и не движется.
С великими натугами скомпилировал я кое-как, по официальным источникам,
то, что разновременно предполагалось и установлялось для народного здравия
но чувствую, что все это сухо и что в исполнении, как и в неисполнении всех
этих предначертаний и указов, везде или непроглядная тьма, или злая
ирония... Выходит, что все это никуда не годилось, кроме как на смех... А
что здесь тоже? что приимчиво? что в этом роде может принести добрый плод на
нашей почве?.. Просто отчаяние! Чем больше думаю, тем громаднее вырастают и
громоздятся предо мною самые ужасные опасения насмешек жизни. Комическая
вещь, в самом деле, если и в настоящем случае с народом повторится комедия,
которую господа врачи разыгрывают с больными нищими, назначая им лафит к
столу и катанье пред обедом в покойной коляске!.. А с другой стороны, что же
и присоветуешь, когда лафит и коляска нужны? Говорят: главное дело гигиена
но бога ради: какая же такая гигиена слыхана в русской избе?.. А между тем
до собраний, в которые я должен явиться, остается уже недалеко, и надо будет
представить дело в обстоятельном изложении, с обдуманными предположениями.
Что же предполагать и что планировать? Просто до некоторого отчаяния дошел я
и впал в такую нервическую раздражительность, что на себя управы никакой не
находил.
Думал, думал и видя, что ничего не выдумаю, решил себе съездить в свой
уездный город и повидаться с тем материалистом-врачом Отрожденским, о
котором мне говорил и с которым даже советовал повидаться становой Васильев.
Сказано-сделано: приезжаю в городишко, остановился на постоялом дворе и,
чтобы иметь предлог познакомиться с доктором не совсем официальным путем,
посылаю просить его к себе как больной врача.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Человек пошел и через минуту во
утра"... Очень тяжело но ведь во всяком случае видеть эти страдания и
скорбеть о своем бессилии отвратить их все-таки легче, чем быть их
инициатором. Мой обязанности все-таки всех легче: я машина, да-с, я ничто
другое, как последняя спица в колеснице: с меня за это не взыщется, а тем,
кто эти денежки тянет да транжирит без толку... Ох, я скорблю за них а
впрочем, все равно: везде непонимание - "нет. виноватых, нет виноватых", да,
может быть, нет и правых.
На сих словах мы расстались с этим антиком, и он уехал.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
Становой Васильев довольно долго не шел у меня из головы, и я даже во
сне не раз видал его священником в ризе, а в его фуражечке с кокардой - отца
Маркела, ожидавшего себе в помощь генерала Гарибальди из Петербурга.
Впрочем, я и въявь был того убеждения, что им очень удобно было бы
поменяться местами, если бы только не мешало становому смущавшее его
недозволение переменить православную веру, которую он собственно и не имел
нужды переменять. Но вопрос об устройстве врачебной части в селениях занимал
меня еще более и вытеснил на время из моей головы и ссоры нашей поповки и
религиозно-философские сомнения моего приходского станового. Я никогда ничем
дельным не послужил земле своей и потому при этом случае, представлявшемся
мне порадеть в ее пользу, взялся за дело с энергией, какой даже не
предполагал в себе.
Я принялся писать. Пока я излагал историческое развитие этого дела в
чужих краях, все у меня шло как по маслу но как только я написал:
"обращаемся теперь к России" - все стало в пень и не движется.
С великими натугами скомпилировал я кое-как, по официальным источникам,
то, что разновременно предполагалось и установлялось для народного здравия
но чувствую, что все это сухо и что в исполнении, как и в неисполнении всех
этих предначертаний и указов, везде или непроглядная тьма, или злая
ирония... Выходит, что все это никуда не годилось, кроме как на смех... А
что здесь тоже? что приимчиво? что в этом роде может принести добрый плод на
нашей почве?.. Просто отчаяние! Чем больше думаю, тем громаднее вырастают и
громоздятся предо мною самые ужасные опасения насмешек жизни. Комическая
вещь, в самом деле, если и в настоящем случае с народом повторится комедия,
которую господа врачи разыгрывают с больными нищими, назначая им лафит к
столу и катанье пред обедом в покойной коляске!.. А с другой стороны, что же
и присоветуешь, когда лафит и коляска нужны? Говорят: главное дело гигиена
но бога ради: какая же такая гигиена слыхана в русской избе?.. А между тем
до собраний, в которые я должен явиться, остается уже недалеко, и надо будет
представить дело в обстоятельном изложении, с обдуманными предположениями.
Что же предполагать и что планировать? Просто до некоторого отчаяния дошел я
и впал в такую нервическую раздражительность, что на себя управы никакой не
находил.
Думал, думал и видя, что ничего не выдумаю, решил себе съездить в свой
уездный город и повидаться с тем материалистом-врачом Отрожденским, о
котором мне говорил и с которым даже советовал повидаться становой Васильев.
Сказано-сделано: приезжаю в городишко, остановился на постоялом дворе и,
чтобы иметь предлог познакомиться с доктором не совсем официальным путем,
посылаю просить его к себе как больной врача.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Человек пошел и через минуту во