одну мелочь:
газетчиков, журналистов и другой подобный им мелкий люд, но не настоящего
человека, постигающего свое призвание. Другое дело, если бы могло идти дело"
о чем-нибудь таком, чем бы достигалась общая правда...
- А вы надеетесь, что она достижима? - Еще бы! Непременно-с достижима.
-
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
Становой улыбнулся, вздохнул и, помолчав, тихо проговорил в раздумье:
- Одна минута малейшего сомнения в этом была бы минута непростительной,
малодушной трусости.
- А как близка эта минута? Когда вы ожидаете видеть царство всеобщей
правды?
Становой снова улыбнулся, беззаботно и бодро крякнув, отвечал, что год
тому назад ему лучшие врачи в Петербурге сказали, что он больше двух лет не
проживет.
- Ну, допустите, - говорит, - что эти ученые люди при нынешней точности
их основательной науки лет на десять ошиблись, а все-таки мне, значит,
недалеко до интересного дня.
- То есть вы интересным днем считаете день смерти?
- Да, когда отворится дверь в другую комнату. Аполлон Николаевич Майков
с поэтическим прозорливством подметил это любопытство у Сенеки в его
разговоре с Луканом в "Трех смертях"! Согласитесь, что это самый
интереснейший момент в человеческой жизни. Вот я сижу у вас, и, очень весело
обо всем мы рассуждаем, а ведь я не знаю, есть ли у вас кто там, за этой
запертою дверью, или никого нет? А между тем всякий шорох оттуда меня...
если не тревожит, то интересует: кто там такой? что он делает? А сердиться
на то, что вы мне этого не сообщаете, - я не смею: вы хозяин, вы имеете
право сказать мне об этом и имеете право не сказать. Это так но раз что я
заподозрил, что там кто-то есть, я все-таки должен лучше предполагать, что
там хорошее общество. Я обязан так думать из уважения к хозяину, и вот я
стараюсь быть достойным этого общества, я усиливаюсь держать себя порядочно,
вести разговор, не оскорбляющий развитого чувства. Проходит некоторое время,
и вдруг вы, по тем или другим соображениям, отворите двери и попросите меня
перейти в то общество... мне ничего мне не стыдно, и меня оттуда не
выгонят. А держи я себя здесь сорванцом и негодяем, мне туда или от стыда
нельзя будет взойти, или просто меня даже не пустят.
- А если там никого и ничего нет, в той комнате?
- Что ж такое? Если и так, то разве мне хуже оттого, что я вел себя
крошечку получше? Я и тогда все-таки не в потере. Поверьте, что самое
маленькое усовершенствование есть в сущности очень большое приобретение и
доставляет изящнейшее наслаждение. Я ведь отрицаю значение так называемых
великих успехов цивилизации: учреждения, законы - это все только обуздывает
зло, а добра создать не может ни один гений эта планета исправительный дом,
и ее условия неудобны для общего благоденствия. Человек тут легко
обозливается и легко падает. Вот на этот-то счет и велико учение церкви о
благодати, которая в церковном единении восполняет оскудевающих и регулирует
вселенскую правду.
- Скажите, - говорю, - бога ради: зачем же вы, при таком вашем
воззрении на все, не ищете места священника?
- Это уж не вы одни мне говорите, но ведь все это так только кажется, а
на самом деле я, видите, никак еще для -себя не определюсь в самых важных
вопросах у меня все мешается то одно, то другое... Отрожденский - тот
материалист, о котором я вам говорил, - потешается над этими моими
затруднениями определить с
газетчиков, журналистов и другой подобный им мелкий люд, но не настоящего
человека, постигающего свое призвание. Другое дело, если бы могло идти дело"
о чем-нибудь таком, чем бы достигалась общая правда...
- А вы надеетесь, что она достижима? - Еще бы! Непременно-с достижима.
-
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
Становой улыбнулся, вздохнул и, помолчав, тихо проговорил в раздумье:
- Одна минута малейшего сомнения в этом была бы минута непростительной,
малодушной трусости.
- А как близка эта минута? Когда вы ожидаете видеть царство всеобщей
правды?
Становой снова улыбнулся, беззаботно и бодро крякнув, отвечал, что год
тому назад ему лучшие врачи в Петербурге сказали, что он больше двух лет не
проживет.
- Ну, допустите, - говорит, - что эти ученые люди при нынешней точности
их основательной науки лет на десять ошиблись, а все-таки мне, значит,
недалеко до интересного дня.
- То есть вы интересным днем считаете день смерти?
- Да, когда отворится дверь в другую комнату. Аполлон Николаевич Майков
с поэтическим прозорливством подметил это любопытство у Сенеки в его
разговоре с Луканом в "Трех смертях"! Согласитесь, что это самый
интереснейший момент в человеческой жизни. Вот я сижу у вас, и, очень весело
обо всем мы рассуждаем, а ведь я не знаю, есть ли у вас кто там, за этой
запертою дверью, или никого нет? А между тем всякий шорох оттуда меня...
если не тревожит, то интересует: кто там такой? что он делает? А сердиться
на то, что вы мне этого не сообщаете, - я не смею: вы хозяин, вы имеете
право сказать мне об этом и имеете право не сказать. Это так но раз что я
заподозрил, что там кто-то есть, я все-таки должен лучше предполагать, что
там хорошее общество. Я обязан так думать из уважения к хозяину, и вот я
стараюсь быть достойным этого общества, я усиливаюсь держать себя порядочно,
вести разговор, не оскорбляющий развитого чувства. Проходит некоторое время,
и вдруг вы, по тем или другим соображениям, отворите двери и попросите меня
перейти в то общество... мне ничего мне не стыдно, и меня оттуда не
выгонят. А держи я себя здесь сорванцом и негодяем, мне туда или от стыда
нельзя будет взойти, или просто меня даже не пустят.
- А если там никого и ничего нет, в той комнате?
- Что ж такое? Если и так, то разве мне хуже оттого, что я вел себя
крошечку получше? Я и тогда все-таки не в потере. Поверьте, что самое
маленькое усовершенствование есть в сущности очень большое приобретение и
доставляет изящнейшее наслаждение. Я ведь отрицаю значение так называемых
великих успехов цивилизации: учреждения, законы - это все только обуздывает
зло, а добра создать не может ни один гений эта планета исправительный дом,
и ее условия неудобны для общего благоденствия. Человек тут легко
обозливается и легко падает. Вот на этот-то счет и велико учение церкви о
благодати, которая в церковном единении восполняет оскудевающих и регулирует
вселенскую правду.
- Скажите, - говорю, - бога ради: зачем же вы, при таком вашем
воззрении на все, не ищете места священника?
- Это уж не вы одни мне говорите, но ведь все это так только кажется, а
на самом деле я, видите, никак еще для -себя не определюсь в самых важных
вопросах у меня все мешается то одно, то другое... Отрожденский - тот
материалист, о котором я вам говорил, - потешается над этими моими
затруднениями определить с