ебя и предсказывает, что я определю себя в
сумасшедший дом но это опять хорошо так, в шутку, говорить, а на самом дела
определиться ужасно трудно, а для меня даже, кажется, будет и совсем
невозможно но чтобы быть честным и последовательным, я уж, разумеется,
должен идти, пока дальше нельзя будет.
- В чем же, - говорю, - ваши затруднения? Может быть, это что-нибудь
такое, что, при известных стараниях, при известных усилиях, могло бы быть
улажено?
- Нет, благодарю вас это дело здесь, в России, уже неисправимое: я сам
виноват, я был неосторожен или, если вы хотите, доверчив - и попался.
Позвольте - я вам это расскажу?
- Ах, пожалуйста!
- Извольте, случай прекурьезный.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
- Я был очень рад, - начал становой, - что родился римским католиком в
такой стране, как Россия, которую принято называть самою веротерпимою и по
неотразимым побуждениям искать соединения с независимейшею церковью, я уже
был и лютеранином, и реформатом, и вообще три раза перешел из одного
христианского исповедания в другое, и все благополучно но два года тому
назад я принял православие, и вот в этом собственно моя история. Мне оно
очень нравилось, но особенно в этом случае на меня имели очень большое
влияние неодобренные сочинения Иннокентия и запрещенные богословские
сочинения Хомякова, написанные, впрочем, в строго православном духе. Это
могущественная пропаганда в пользу православия. Я убедился из второго тома
этих сочинений в чистоте и многих превосходствах восточного православия, а
особенно в его прекрасном устранении государства в деле веры. Пленясь этим,
я с свободнейшею совестью перешел в православие но... оказывается, что этой
веры я уже переменить не могу.
- Конечно, - говорю, - не можете. А вы этого не знали?
- Представьте, этого-то я и не знал а то, разумеется, я подождал бы.
- То есть, чего же вы подождали бы?
- Испытал бы прежде еще некоторые другие вероисповедания, которые можно
переменить, а православие оставил бы на самый послед.
- Да зачем же, - спрашиваю, - это вам нужно менять его? Разве вы
разочаровались и в убедительности слов Иннокентия и Хомякова и в чистоте
самого православия?
- Нет, не разочаровался нисколько ни в чем, но меня смутило, что
православия нельзя переменить. Сознание этой несвободности меня лишает
спокойствия совести. Самостоятельность моя этим подавлена и возмущается. Я
подал просьбу, чтоб мне позволили выйти, а если не позволят, то думаю уйти в
Турцию, где христианские исповедания не имеют протекции и оттого в известном
отношении свободнее и ближе к духу Христова учения. Жду с нетерпением
ответа, а теперь прощайте и извините" меня, что я отнял у вас много времени.
Я было просил его поужинать и переночевать, но становой от этого
решительно отказался и сказал, что он должен еще поспешить в соседнюю
деревню для продажи "крестьянских излишков" на взыскание недоимки.
- Какие же вы у них находите "излишки"? - спрашиваю его на пороге.
- А какие у них могут быть излишки? Никаких. Продаем и ложку и плошку,
овцу, корову - все, кроме лошадей и сох.
- И что же, вы производите это, не смущаясь совестью и без борьбы?
- Ну, как вам сказать, операция самая неприятная, потому что тут и
детский плач, и женский вой, и тяжелые мужичьи вздохи... одним словом, все,
что описано у Беранже: "вставай, брат, - пора, подать в деревне сбираю
сумасшедший дом но это опять хорошо так, в шутку, говорить, а на самом дела
определиться ужасно трудно, а для меня даже, кажется, будет и совсем
невозможно но чтобы быть честным и последовательным, я уж, разумеется,
должен идти, пока дальше нельзя будет.
- В чем же, - говорю, - ваши затруднения? Может быть, это что-нибудь
такое, что, при известных стараниях, при известных усилиях, могло бы быть
улажено?
- Нет, благодарю вас это дело здесь, в России, уже неисправимое: я сам
виноват, я был неосторожен или, если вы хотите, доверчив - и попался.
Позвольте - я вам это расскажу?
- Ах, пожалуйста!
- Извольте, случай прекурьезный.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
- Я был очень рад, - начал становой, - что родился римским католиком в
такой стране, как Россия, которую принято называть самою веротерпимою и по
неотразимым побуждениям искать соединения с независимейшею церковью, я уже
был и лютеранином, и реформатом, и вообще три раза перешел из одного
христианского исповедания в другое, и все благополучно но два года тому
назад я принял православие, и вот в этом собственно моя история. Мне оно
очень нравилось, но особенно в этом случае на меня имели очень большое
влияние неодобренные сочинения Иннокентия и запрещенные богословские
сочинения Хомякова, написанные, впрочем, в строго православном духе. Это
могущественная пропаганда в пользу православия. Я убедился из второго тома
этих сочинений в чистоте и многих превосходствах восточного православия, а
особенно в его прекрасном устранении государства в деле веры. Пленясь этим,
я с свободнейшею совестью перешел в православие но... оказывается, что этой
веры я уже переменить не могу.
- Конечно, - говорю, - не можете. А вы этого не знали?
- Представьте, этого-то я и не знал а то, разумеется, я подождал бы.
- То есть, чего же вы подождали бы?
- Испытал бы прежде еще некоторые другие вероисповедания, которые можно
переменить, а православие оставил бы на самый послед.
- Да зачем же, - спрашиваю, - это вам нужно менять его? Разве вы
разочаровались и в убедительности слов Иннокентия и Хомякова и в чистоте
самого православия?
- Нет, не разочаровался нисколько ни в чем, но меня смутило, что
православия нельзя переменить. Сознание этой несвободности меня лишает
спокойствия совести. Самостоятельность моя этим подавлена и возмущается. Я
подал просьбу, чтоб мне позволили выйти, а если не позволят, то думаю уйти в
Турцию, где христианские исповедания не имеют протекции и оттого в известном
отношении свободнее и ближе к духу Христова учения. Жду с нетерпением
ответа, а теперь прощайте и извините" меня, что я отнял у вас много времени.
Я было просил его поужинать и переночевать, но становой от этого
решительно отказался и сказал, что он должен еще поспешить в соседнюю
деревню для продажи "крестьянских излишков" на взыскание недоимки.
- Какие же вы у них находите "излишки"? - спрашиваю его на пороге.
- А какие у них могут быть излишки? Никаких. Продаем и ложку и плошку,
овцу, корову - все, кроме лошадей и сох.
- И что же, вы производите это, не смущаясь совестью и без борьбы?
- Ну, как вам сказать, операция самая неприятная, потому что тут и
детский плач, и женский вой, и тяжелые мужичьи вздохи... одним словом, все,
что описано у Беранже: "вставай, брат, - пора, подать в деревне сбираю